Пятница, 21.07.2017, 09:42
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » ...И прозой » Пёстрые сказки » Сыграть вечность (сказка о бессмертии)
Сыграть вечность
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:51 | Сообщение # 1
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
СЫГРАТЬ ВЕЧНОСТЬ


1

Полководец подошел к воротам города и остановился перед ними. Его уже ждали - с традиционными Чашей Мира и Ключами от города, но он не торопился принять дары. Армия, напрасно приведенная к стенам города, ждала приказа.
Один из встречавших приблизился к полководцу.
- Город ваш, - сказал он.
Воителю не хотелось идти дальше, он просто не мог заставить себя войти в гостеприимно распахнутые ворота.
Он все-таки двинулся вперед, и снова остановился.
- Это правда? – спросил он, - все, что о вас говорят?
Человек улыбнулся.
- Нет, - сказал он, - теперь уже нет.
Полководец ждал объяснений.
- Я понимаю, вы пришли сюда за тем же, что и другие, и удивляетесь, почему мы открыли вам ворота и не стали сражаться. Просто нам не за что сражаться, и незачем воевать. Сокровище отдано другому. Тому, кто, может, сумеет сделать из него хоть что-нибудь.
Эта новость должна была привести завоевателя в ярость – но он испытал облегчение. Этот город всегда был вызовом всем прочим городам и странам. Его то и дело пытались захватить, и иногда это удавалось. Никто из тех, кто сумел овладеть городом, а значит и сокровищем, не прожил там долго. Теперь полководец понимал, почему.
- Вы хотели получить невозможное, - сказал встречавший, - но хотели ли вы, чтобы ваши города выглядели так?
Воитель бросил лишь один взгляд на ждавшее его за воротами, и содрогнулся. В этом городе, причудливом, искаженном, как искажается в агонии лицо человека, нельзя было жить, сохраняя рассудок. В каждой линии стен, в каждом камне на мостовой и даже в небе над городом - что-то, чего не видят глаза, но ощущает сердце, неподспудно отторгаемое самой человеческой сущностью. Город был словно гнилое яблоко, расползавшееся меж сжатых пальцев, мерзкое и зловонное.
Взгляды полководца и человека из города снова встретились; слов не понадобилось, и без них эти двое поняли друг друга.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:51 | Сообщение # 2
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
2

Человек по прозвищу Полталисмана вышел из города на закате. Приняли его там хорошо - кормили, слушали песни и не бранили за них, хотя и похвалы бродяга не дождался. Он был бардом, и был им достаточно давно, чтобы не желать похвал и не бояться брани, но принимать и то и другое с философским спокойствием. Да, в этом городе его и в самом деле приняли хорошо, хотя и не заплатили ни гроша. Только перед самым уходом из города один из людей подарил ему струну для его инструмента. Бард принял подарок и поблагодарил за него, как поблагодарил бы за любой другой подарок, и теперь шел по дороге, насвистывая звучавшую в голове мелодию.
Мелодия то появлялась, то исчезала, Полталисмана пытался поймать ее, как ловят ускользающую мысль, но тщетно. Стоило ему сосредоточиться, как мелодия пропадала, пряталась в тот зыбкий призрачный мир, откуда приходят к музыкантам все мелодии. Сердясь, бард попытался подойти к делу с другого конца - не свистеть и не напевать, а наигрывать, и расчехлил на ходу старую дорожную арфу. Из кармашка в чехле арфы выглядывала подаренная струна. Полталисмана взял ее, и, сам не зная зачем, поменял одну из старых струн на эту, новую. Попробовав струну пальцем, он остался доволен звучанием и с удвоенным усердием принялся за неподдающуюся мелодию.
Он так увлекся этим, что не замечал ничего вокруг. Начинало смеркаться, и стоило подумать о том, где устроиться на ночлег, а он все шел и шел... И когда человек, выскочивший перед ним внезапно, словно выросший из-под земли, занес руку и ударил его, Полталисмана не успел даже вскрикнуть. На короткий миг блеснуло в лунном свете лезвие ножа, боль пронзила грудь, и после этого все ушло, померкло и стихло, даже мелодии, которые не смолкали и во сне, даже стук его собственного сердца.
Он очнулся от холода и понял, что лежит на земле. Окоченевший от промозглого осеннего холода, Полталисмана не смог сразу подняться. Кто-то ограбил его, забрав почти всю одежду, кроме ветхих штанов; его сума, где среди прочего хранилась запасная одежда, тоже исчезла. Но сам путешественник был цел, цел и невредим. Ни раны, ни царапины – ничего в память об ударе ножа. Полталисмана не верил в чудеса и предпочел не искать объяснение необъяснимому. Жив - и хорошо.
Полталисмана с горькой усмешкой подумал, что вновь оправдал свое прозвище, которое означало половинчатое везение. Да, он был жив, но почти гол, а осенняя стужа ничуть не милосерднее разбойничьего ножа. Бард встал, вначале на четвереньки, а потом поднялся на ноги, не выпуская из рук арфу. Стояла ночь, полная луна освещала совершенно пустую дорогу. Какие-то лохмотья валялись на обочине. Полталисмана добыл из этой кучи нечто вроде длинной рубахи из грубого холста и натянул на себя. Одна мысль о том, что он теперь не совсем уж раздет, немного согрела его. Порывшись в куче сора, но не найдя больше ничего хоть мало-мальски полезного, он быстрым шагом отправился по той же дороге, стараясь согреться хотя бы движением и не дать холоду власти над собой. Мелодия, навязчиво звучавшая в его голове, вернулась. Вначале Полталисмана отмахнулся - не до музыки было сейчас - но вскоре не выдержал, взял арфу и стал наигрывать, прислушиваясь к своим шагам, и к тому, как звучит новая струна. Мысленно благодаря Судьбу за то, что его дырявые ботинки-развалины не понадобились грабителю, он шел всю ночь и все утро, пока не оказался у ворот небольшого города. Стражи подозрительно оглядели его, но пустили внутрь за монетку, припрятанную бардом в подошве одного из верных старых башмаков просто так, на всякий случай.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:52 | Сообщение # 3
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
3

- Я бард, - в который раз повторил Полталисмана.
- А то я не вижу! – сказал трактирщик. Он оглядывал гостя с каким-то совершенно неописуемым чувством.
- Имя как? – спросил он, наконец.
- Канье, - ответил Полталисмана.
- Канье? Что это за имя?
Бард разозлился:
- Имя как имя!
- Да, - трактирщик, наконец, перестал его разглядывать. - Бард говоришь? Таких тут еще не бывало. Какие песни ты поешь и много ли они стоят?
- Мои песни стоят больше, чем за них обычно платят. Уж во всяком случае, больше чем та одежда, которую вы мне дадите, чтобы я смог развлекать гостей в зале вашего трактира!
От такой наглости трактирщик должен был немедленно выставить Канье вон, но почему-то не сделал этого.
- Ладно, - сказал он, - Сегодня вечером поешь для моих гостей, а там посмотрим. Небось, еще и голоден?
Полталисмана, почти уже веря в удачу, кивнул.
- Ладно, - повторил трактирщик, - раз уж я сказал «да», значит «да».

Народу в зале собралось не очень много. Канье начал с «Песенки про старого охотника», потом спел «Пять веселых кружек» и совершенно неожиданно для себя перешел к «Истине шута». Это была не та песня, которую поют в трактире, каким бы он ни был... но так уж спелось.

- Печальный шут смеется над собой:
«Вчера опять не угодил вельможе!
Он без улыбки бросил золотой,
И этим он не угодил мне тоже.
Он думает я зол пока я беден,
Но наша разве в золоте цена?
А злость-медяшка чаще нам нужна,
Чем золотая фальшь друзей и сплетен».

И так и эдак нынче рассуди –
Пусть золото тебе не застит солнца.
Улыбкой за улыбку заплати,
Посмейся с тем, кто над тобой смеется.
А истина шута... с улыбкой вместе
Придет, и так ее узнаешь ты:
Что все мы здесь немножечко шуты,
А королями быть – не много чести.

После ему заказывали петь - много и разное, и за все платили щедро. Но Канье по прозвищу Полталисмана был недоволен собой. Во-первых из-за «Истины шута», никому здесь не нужной, и еще из-за нахлынувшего вдруг острого нежелания петь. Он с трудом заставлял себя произносить слова и касаться струн; имей он чуть поменьше опыта – а барду приходилось петь и вдребезги пьяным, и больным, и даже с петлей на шее - то бы не справился. Наступать на горло самому себе, заставлять работать – это ли не ад для творческого человека? Но Полталисмана не позволил себе замолчать, пока гости трактира требовали песен.
Вечером, принимая от барда оговоренную часть выручки, трактирщик сказал ему:
- Ты мог бы остаться и на завтра. В городе праздник... Ну, сам понимаешь.
- Понимаю, - кивнул Канье. И остался.
На следующий день зал оказался полон. Канье знал - это не ради него, и все равно ему было приятно. Пока веселье набирало силу, он наигрывал простые мелодийки и пел песни, к которым никто никогда не прислушивается. Потом стали заказывать – «Двух простушек», «Дубовые пятки», и того же «Старого охотника».
Он выступал с легким сердцем. Ничего, подобного вчерашнему острому отвращению к песням, не ощущалось, и Полталисмана был рад этому. Вспомнив об «Истине шута» бард поморщился; когда-то он написал эту песню и считал ее хорошей, но сейчас она раздражала автора. Люди не хотят слушать такое в трактире; они приходят сюда, чтобы повеселиться и отдохнуть... А в жизни подобные песни не нужны им тем более.
...Трактирщик не уговаривал его остаться еще на день, и не потребовал назад одежду, которую дал Канье - пару крепких штанов, серую от частых стирок, но добротную рубаху, куртку и плащ с капюшоном. Бард заработал вполне прилично, и решил дать себе отдых, а заодно осмотреть город, в котором оказался.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:53 | Сообщение # 4
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
4

Осень в городе была не такой красивой как за пределами его. Человеческое присутствие накладывает свой отпечаток даже на времена года. Листва на мостовых превращается просто в мусор, о ней не скажешь уже – «бренное золото увядания»; лужи вместо ясного после недавнего ливня неба отражают стены жилищ, проезжающие мимо повозки, проходящих людей, а чаще, взбаламученные, не отражают ничего. Деревья голы и сиры; оставшаяся листва выглядит жалкой попыткой прикрыть стыдную наготу веток. Словом, в городе осень выглядит старой нищенкой, которая знает, что никто и ничего ей не подаст и никому она тут не нужна.
Полталисмана никогда не упускал возможности побродить по незнакомому городу. Но пока он бродил, за ним увязалась собака. Бард не сразу заметил ее, только когда присел отдохнуть на каменную тумбу возле какого-то дома, и достал из сумы хлеб и сыр, чтобы перекусить. Собака не выпрашивала подачку. Она села в десяти шагах от него, и смотрела странным немного удивленным взглядом. Полталисмана тоже посмотрел на нее, и понимающе кивнул:
- Есть хочешь, да?
Собака, конечно же, не ответила.
Он оторвал щедрой рукой изрядный кусок от бутерброда и кинул ей. Псина понюхала и стала есть - без особой жадности и очень аккуратно. Так ел бы ребенок, который хочет понравиться взрослому. Утолив голод, Полталисмана продолжил блуждания по городу. Собака шла за ним, не приближаясь, но и не отставая.
Чей-то визгливый голос заставил его остановиться на одной из улиц:
- Стой! Да стой же!
Бард оглянулся - и только тогда понял, что кричали не ему.
Тучный господин лет сорока догонял невысокого старика в длинном сером одеянии.
- Стой, колдун, - повторил запыхавшийся толстяк, хотя старик уже остановился.
- Я не колдун, я алхимик, - сказал он.
- А мне плевать! Ты должен вернуть мои деньги!
- Вы получили желаемое, господин?
Тучный побагровел:
- Ты отравил все мое пиво, колдун! Подсунул мне какую-то дрянь, взял с меня деньги, и теперь еще будешь спорить?..
Он сгреб старика за грудки...
Собака, до этого мирно сидевшая у стены дома, вдруг ощерилась и без единого звука кинулась на толстяка, вцепившись в отведенную для удара руку. Тучный завопил.
Канье был ближе всего к нему и к собаке, что снова и снова прыгала на тучного. Сломав застежку, бард сорвал себя плащ, и набросил на голову взбесившейся псине плотную темную ткань. Она на миг замерла под плащом, потом сделала странное, не свойственное животному движение, и мгновенно освободилась. Внимание ее привлек Канье, и псина кинулась на него. Бард не успел заслониться; тяжелая собачья туша повалила его на землю, клыки впились в горло, перекрывая доступ воздуху и жизни. Он еще успел осознать боль, когда захлебнулся собственной кровью.
А потом оказалось, что это не навсегда. Бард снова мог дышать, угасшее зрение прояснилось. Над ним склонялись какие-то люди, слышались голоса испуганные и визгливо-недовольные, кто-то стонал, кто-то плакал.
- Жив, жив! Он жив!
Канье пошевелился (он лежал на земле, ощущая спиной каждый камешек мостовой) и встал. Толпа отпрянула от него, как от призрака или чудовища. Грудь барда была залита кровью, но, ощупав горло, Канье не нашел раны. Полталисмана оглянулся, не понимая, и увидел у стены собаку с разрубленным боком. Какой-то человек взял его за руку.
- Господин, пойдемте со мной, - требовательно сказал он.
- Зачем? - удивился Канье, голос показался ему чужим, но не хуже, чем при простуде.
- Вас покусал бешеный пес и нужно принять лекарство, - повторил тот же человек.
Канье вспомнил его – алхимик, споривший с тучным господином.
- Но вы, кажется, не лекарь...
- Это не важно. Надо спешить, пока болезнь не распространилась по телу через кровь. И вы тоже, господин Торн идемте со мной.
Тучный, который всхлипывал, прижимая к груди покусанную руку, на этот раз не стал спорить. Толпа расступилась, пропуская их.

Алхимик жил недалеко. В доме его было все именно так, как это обычно и представляют – склянки, приборы, пробирки, множество непонятных предметов на полках, никогда не гаснущий огонь и хаос, который невозможно объяснить никакими научными изысканиями.
Но среди привычного ему бардака Алхимик сразу отыскал нужное – круглую деревянную коробочку с чем-то густым и маслянисто-блестящим. Этой мазью он густо смазал раны тучного господина Торна, потом осмотрел Канье и не нашел на нем ни царапины. Кажется, это не удивило алхимика, словно он уже сталкивался с чем-то подобным.
- Вы владеете магией, господин? - спросил он, – и умеете быстро заживлять раны?
Канье только покачал головой.
- Но все равно вам надо выпить противоядие.
- Мне! – взвизгнул тучный, - мне первому!
Алхимик даже не взглянул на него.
Он достал шкатулку с самой высокой из своих полок, налил в квадратный сосуд воды и поставил его на огонь. Вода закипела едва ли ни мгновенно, и в нее он кинул несколько ярко-алых комочков из шкатулки. Через минуту алхимик снял сосуд с огня, разлил его содержимое в две керамических пиалы и протянул одну Канье, вторую тучному Торну.
Тучный жадно выпил; руки его дрожали, когда он ставил пиалу на стол.
- И все равно ты должен мне денег, колдун, - сказал он уже куда спокойней. – Но я прощаю тебе твой долг. Только никогда больше и на сто шагов не приближайся к моей пивоварне!
Сказав это, он повернулся и покинул дом алхимика, напоследок так припечатав дверью, что все склянки на полках зазвенели.
- Почему вы не пьете, господин? – спросил алхимик, словно неблагодарность спасенного им человека ничуть не оскорбила его.
Канье покачал в ладони пиалу с совершенно прозрачной жидкостью и ответил:
- Думаю, это мне не нужно. Я прекрасно себя чувствую.
- Но все-таки выпейте!
Канье подумал и, решив, что легче выполнить просьбу, чем спорить, осушил пиалу. Жидкость не имела ни вкуса, ни запаха, но водой она точно не была.
- Ну, вот, теперь я за вас почти спокоен.
В дверь кто-то поскребся.
Алхимик подошел к двери и осторожно отворил – вначале чуть-чуть, а потом распахнул дверь совершенно и отошел в сторону. Канье увидел, что на пороге сидит собака – та самая бешеная собака, которая перегрызла ему горло.
Псина тихо проскулила, словно просила разрешения войти и посмотрела сначала на хозяина потом на Канье. Тот напрягся; он помнил ощущение клыков горле, и не хотел испытать это снова. Но алхимик почему-то не торопился запирать дверь и прогонять псину.
Собака переступила порог, медленно, тяжело, как больная и, подойдя к барду, легла у его ног. Она имела виноватый и жалкий вид; бок в крови, но раны не было.
- Что происходит? – спросил Полталисмана удивленно.
- Я думал, вы знаете. Собаку убили, но вот теперь она жива и не только жива, но и здорова. Я работал с больными животными и могу отличить бешеного пса от здорового, и мертвого от живого. Эта – здорова и жива. Похоже на чудо.
Собака, словно понимая, что говорят о ней, подняла голову и тихо проскулила. Канье поймал себя на желании погладить ее и не удержался – наклонился и провел ладонью по серой с белым пятном голове. Собака снова заскулила.
- Мне надо идти, - повторил бард.
Алхимик немного подумал, потом подхватил со стола сумку, сшитую из разноразмерных кармашков и начал складывать в них склянки, коробочки и мешочки, приятно шуршавшие под его пальцами.
- Я пойду с вами. Что-то происходит – а я не понимаю что. Но мне нужно понимать, нужно знать.
Канье не сказал ему «да», но не сказал и «нет». Алхимик предложил гостю горячей воды – умыться и застирать от крови одежду, и Полталисмана, пока старик собирался, привел себя в порядок.
Из города они вышли вдвоем – Канье и алхимик со звенящей, бряцающей сумой. Следом за ними трусила собака.
Чем дальше шел Канье, тем лучше чувствовал себя. Так всегда с ним происходило в дороге, только на этот раз подъем продолжался недолго. В какой-то миг ему захотелось присесть и, сделав это, бард понял - подняться уже не сможет. Глухая беспросветная печаль вдруг подкатила к горлу и непрошеные слезы навернулись на глаза. Право же, собачьи клыки на горле не так больно рвали, как эта тоска!
- Ну вот, - сказал он и не нашел что к этому прибавить. Алхимик, решивший, должно быть, что странник присел отдохнуть, смотрел на него.
Собака подошла, понюхала суму алхимика, фыркнула и приблизилась к Канье. Бард протянул руку и погладил ее, потом достал из своей сумы последний бутерброд и отдал ей. Собака поела. Канье расчехлил дорожную арфу и негромко заиграл.
- Звезды и судьбы в пересечении линий,
Страны и дали за горизонтом заката…
Можно увидеть, как тает серебряный иней,
Тот, что был вечным когда-то.

Эти дороги, прямо ведущие к цели –
Лишь эхо дорог, а за ними костры и потери.
И не спросив, приведут тебя к новой метели
Тысячеликие двери.

Если войдешь – среди них навсегда заблудиться
Можно легко, и забыть свое право и имя.
Выбери сам, кем тебе умереть и родится
Вместе с другими.
Он допел до конца, а потом тяжелая прохладная рука опустилась на голову барда и заставила склониться к земле. Канье лег, не выпуская из рук арфы, и мир померк перед ним.
Когда мир вернулся, алхимик стоял рядом с бардом и смотрел на него в глубокой задумчивости человека, оказавшегося перед неразрешимой загадкой.
- Что случилось? - спросил Канье.
Алхимик ответил:
- Вы умерли. И тогда, в городе, вы тоже умерли, но потом ожили, как и сейчас.
Канье встал, с трудом оторвав пальцы от арфы. Мир был как мир, и жизнь как жизнь, а о смерти бард не мог сказать ничего, он даже не помнил ее. Мир Канье оставался мозаикой из связанных дорогами кусочков – городов, селений, всех тех мест, в которых он хоть раз побывал и тех, где не был ни разу. Дорога ждала его. Впрочем, теперь – не только его.

- За что тебя хотел побить тот сердитый толстяк? - спросил он алхимика на ближайшем же привале. Старик оказался запаслив, он взял с собой хлеб, сыр и воду, все это и предложил Канье, а тот поделился с псиной, все так же охотно бравшей еду из рук.
- Просто одному человеку иногда трудно договориться с другим, - сказал старик, - особенно если один считает, что за золото можно купить все. Он говорит: «А нет ли у вас какого порошочка, чтобы сделать мое пиво вкуснее, чем у пивовара в соседней деревне?» И если ты даешь ему такой... порошочек, и если пиво его становится необычайно вкусным, но долго хранить его нельзя – кто назначается во всем виноватым? Конечно тот, кто дал ему порошочек...
Канье усмехнулся.
- А его пиво и в самом деле становилось вкуснее?
- И не только вкуснее. Оно делалось того чудесного золотистого цвета, который отличает лучшие, «королевские» сорта. А на вкус – как «Слеза дракона». Вы никогда не пробовали «Слезу дракона?» Это... о!..
- Когда-нибудь обязательно попробую, - с улыбкой пообещал Канье.
Алхимик его веселья не поддержал. Наоборот он стал вдруг очень серьезным и от взгляда его, пристального и невеселого Канье поморщился.
- Знаете ли вы о Хрустальном Цветке? – спросил алхимик.
Полталисмана усмехнулся.
- Знаю. Ты решил, что я нашел Цветок, дающий бессмертие? Но ты ошибся. Я никогда не видел этого Цветка. И я не бессмертен.
Старик не ответил.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:54 | Сообщение # 5
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
5

Старая вырубка подходила прямо к дороге, а дорога была достаточно обширной, чтобы на ней хватало места и пешеходам и разнообразным экипажам. Канье вытер лицо серым от пыли платком и сошел на обочину. Осень, видно забыла, что во всем нужна мера, и мягкое тепло обратила в палящую жару, достойную лета. Жара мало действовала на барда, но он чувствовал себя усталым и к тому же голодным. Соединенные запасы его и старого алхимика быстро подошли к концу, и сегодня утром Канье понял - завтрак его будет более чем скромным, а обеда не предвидится вовсе.
Возле самой дороги на старом пне сидел человек, вырезавший какую-то фигурку из куска деревяшки. Нож в его руках не останавливался ни на миг – странный хищного вида нож, при взгляде на который почему-то думалось, что он предназначен для убийства. Канье по прозвищу Полталисмана покосился на человека с ножом и присел на другой пень, подальше от него.
Вытащенные из сумы и разложенные на постеленном платке запасы не впечатляли – кусок хлеба и старый почти уже не пригодный в пищу сыр. Канье долго рылся в суме в поисках вяленого мяса, которое, он знал, еще оставалось, но так и не нашел и со злостью покосился на собаку, уверенный, что это она стащила мясо из сумы.
- Бездна забери, - проворчал он, - города еще и не видать, а есть нечего. И как всегда не вовремя. Ладно. Обойдемся как-нибудь.
Человек на пне хмыкнул – он сидел достаточно близко, чтобы слышать ворчание барда. А потом он отложил свой хищного вида нож и начал раскладывать на соседнем пеньке собственные весьма разнообразные припасы. Все в нем – его одежда, добротная и явно недешевая, удобная вместительная сума, манеры и вид – говорило не только об опытном и умелом путешественнике, но и о любви к удобствам или к тому, чтобы все было так, как ему хочется. Сейчас ему захотелось оказать другим услугу.
- Присоединяйтесь,- позвал он.
Канье посмотрел на уставленный яствами пенек – там даже не для всего хватило места. Мясо и хлеб, колба́сы не менее пяти сортов, фрукты, тонкие поджаристые лепешки, бутылочка вина, чей запах Канье ощутил тут же, едва взглянув на бутылку, сыр – настоящий оранжевый сорт. Словом целый пир. Бард зло стиснул зубы; злость была неожиданной, и он не мог понять, откуда ей взяться. Незнакомец пригласил отведать его угощения – и только-то. Он сделал это достаточно вежливо и без издевки над путешественниками, не сумевшими правильно рассчитать запас. И все равно у Канье сводило скулы от злости.
Он постарался взять себя в руки и успокоиться.
- Мне нечего вам предложить, - заметил он нейтрально, - и если вы рассчитываете на...
- Я рассчитываю на компанию, - перебил человек, - по крайней мере, пока.
Канье хотел отказаться, но возможности такой ему просто не представилось. Алхимик уже присоединился к приглашавшему у его гостеприимного пенька, и бард понял, как глупо выглядит, оставаясь возле собственного нелепого, скудного «стола». Он одним движением смахнул неприглядную еду в сумку, поднял ее и арфу и подошел тоже.
- Садись, ешь, - предложил человек.
Полталисмана сел и начал есть. Еда оказалась вкусной, но он почему-то очень быстро понял, что не так уж и голоден. Хозяин всего этого изобилия и сам мало притронулся к яствам. Он то и дело поглядывал на дорогу, словно ожидая чего-то.
- Спой для меня, – наконец попросил незнакомец с ножом.
Бард подумал немного и согласился. И только взяв в руки арфу, обнаружил, что не знает о чем петь для этого человека. Выбрать одну из тех немудрящих песенок, которые ему заказывали чаще всего, не позволяло внутреннее чутье барда, почти всегда безошибочно подсказывавшее, какой песни от него ждут.
Канье настроил арфу.
- Мир наш странно устроен и все-таки он таков:
Добрая шутка – редкость, и значит, должна цениться.
Но все любят лишь героев, и никто не любит шутов,
Даже когда от слов их светлеют хмурые лица.
С этим уже не сделать ничего, уж прости.
Пользу в любой мороке легко мы найдем и все же
Герой умеет смеяться, и может он мир спасти,
Но только всерьез. А с миром на равных шутить – не может.

Мы знаем, в чем правда, но масок уже не снимаем с лиц
Желая друзьям и близким счастья или удачи.
Все любят лишь героев, и никто не любит убийц
И вряд ли когда-то это могло было быть иначе.
Одна простая загадка – один непростой ответ.
Смерть за золото купишь, но жизни купить не в силах.
Поэтому так и ценят не тех, кем торгует Смерть,
А тех, кто без гнева и платы способен убить для мира.

Все это странно – что у всего есть своя цена.
Когда мир наш творили Боги – разве кто-то платил им?
Но вот они смотрят сверху – им эта шутка смешна:
Наши вечные споры о жизни, смерти и силе.
Но мы ведь всерьез все это! Нам надо понять самим
Что зло, что добро, хоть порой ответы кровавы и жутки...
Все мы любим героев, но такая любовь – что дым,
И уж точно она дешевле хорошей шутки.
Пока он пел, на дороге показались всадники – богато одетые мужчины и женщины, сопровождавшие паланкин из темной атласной ткани. Гривы коней, украшенные многочисленными подвесками, переплетенные драгоценными цепочками с ярко сверкавшими камнями, манеры и одежда всадников, их холеные аристократические лица - все говорило о власти и богатстве.
Канье начал вставать, чтобы поклониться поравнявшимся с ним всадникам, но человек с ножом остановил его:
- Сиди, - сказал он, - пой.
И почему-то это прозвучало почти угрозой. Бард посмотрел на незнакомца, на кавалькаду всадников и начал петь. Он не старался быть услышанным, петь красиво или попадать безошибочно во все ноты, и всадники в топоте копыт в пыли дороги проезжали мимо, не обращая на него ни тени внимания. Но лишь до тех пор, пока с бардом не поравнялся паланкин. Лошади, влекущие его, остановились, складки ткани раздвинулись, и Канье увидел девушку. Тонкое смуглое лицо с черными глазами и изящным носом, роскошное, и в то же время полное вкуса платье и коротко остриженные волосы, с блестевшей на них жемчужной сеткой... Несколько минут она рассматривала Полталисмана, потом сделала знак ладонью:
- Подойди.
Канье подошел.
- Ты любишь золото? – спросила девушка.
Канье моргнул – он не знал, как на это ответить. Ответу «нет» богатая молодая госпожа не поверит, а ответ «да» слишком банален. Едва ли хозяйка паланкина ждет от него банальности.
- Иногда, - ответил он.
Девушка улыбнулась.
- Хорошо. Ты поедешь со мной, - взгляд ее скользнул на спину Канье, и он мог бы поклясться, что она пристально рассматривает всех троих – старого алхимика, человека с ножом и даже собаку, - и твои спутники тоже.
По ее знаку Полталисмана забрался в богатый паланкин, в котором достаточно оказалось места и для шестерых. Теперь там ехало – богатая девушка, еще одна, показавшаяся некрасивой рядом с прекрасной владетельной госпожой, и он, Канье. Хозяйка паланкина подозвала гарцевавшего поблизости стража и приказала предоставить место на лошади алхимику и незнакомцу с ножом. Потом она задернула ткань паланкина и обратила взгляд на Канье.
- Я Принцесса Тень. Конечно, ты слышал обо мне.
Канье слышал. Принцесса Тень, бастард-принцесса, незаконная дочь короля. Ее принимали всюду, но нигде не радовались ей. Никто не знал, какой окажется судьба этой девушки. У короля было еще четыре дочери и два сына – все законные. Никакой властью она не обладала, но в богатстве и в роскоши отец-король ей не отказал.
- Как мне называть тебя?
- Я Канье, - ответил он. – Канье по прозвищу Полталисмана.
- Хорошо. Я не стану тебя просить спеть обо мне - сейчас не стану, но потом, конечно, попрошу. Могу я рассчитывать, что ты согласишься?
Канье раздумывал над ответом. По какой-то причине Король запретил упоминать свою незаконнорожденную дочь в стихах, песнях и театральных постановках. Даже намек на нее сурово карался. Никто не знал – почему это так, и чего добивается таким образом монарх. Если он хотел чтобы о бастард-принцессе забыли, нужно было бы поступить наоборот – разрешить все это.
Почему-то именно в этот миг Канье вспомнил о том, что уже трижды умер и вернулся к жизни. Но ответить Принцессе он так и не смог.
- Хорошо, - повторила она, словно играла в игру – на все, что бы не случалось, отвечать «хорошо». – Я еду в Старую Столицу, и ты - мой гость. Кто твои спутники? Я не говорю о собаке...
- Старик – алхимик, а того человека я не знаю. Мы встретились полчаса назад.
- Но ты пел для него.
- Я для всех пою, я ведь бард.
- Ты мой гость, - повторила бастард-принцесса. – Будешь одет и сыт, и когда исполнишь то, чего я хочу, станешь богатым человеком. Едем! – крикнула она, на миг раздернув бархатный полог.
Лошади пошли шагом, и паланкин мягко тронулся вперед.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:54 | Сообщение # 6
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
6

Наверное, обильная и сытная пища сыграла с бардом шутку, а может, усталость - Канье не заметил, как заснул в тихо покачивавшемся паланкине. Принцесса Тень не требовала от него поддерживать беседу, девушка, сидевшая в паланкине - компаньонка или служанка, вообще с ним не разговаривала. Он не клевал носом, просто в какой-то миг весь мир словно исчез для Канье, а когда появился снова, Полталисмана обнаружил что лежит на кровати в красивой маленькой комнате. Он не помнил, как и когда его перенесли в эту комнату. Бард огляделся, ощущая себя замечательно отдохнувшим; в комнате было темновато, хотя шторы на окне отдернуты. Канье подошел к окну и увидел Старую Столицу, тонущую в сумеречном вечернем полусвете. За окном оказался небольшой балкон; Канье вышел, с радостью вдохнув сладкий вечерний воздух. Старая Столица считалась местом провинциальным и захудалым. Почти каждый дом тут говорил об упадке и заброшенности, а ведь когда-то это был прекрасный город. По неведомой прихоти прадед нынешнего короля перенес старицу в Та́рден – маленький, но зато речной городишко. Старая Столица, даже имя которой оказалось забыто, осталась городом-памятником, городом музеем прежним векам королевского правления. Многие жители покинули ее в первый же год, но многие и остались. Канье вздохнул, судя по всему этих последних «многих» было все-таки слишком мало.
Он находился сейчас во дворце. Не новое, но явно отреставрированное здание, и реставрация еще продолжалась – со своего балкона бард видел пристроенные к стенам мостки, валявшиеся на земле осколки старой лепнины и свежую, украшавшую окна и промежутки между балконами. Канье подумал, что надо бы взглянуть на замок со стороны, но завтра, завтра. Сегодня уже темнело слишком быстро.
Он услышал стук в дверь и покинул балкон. В комнате ждали служанка, принесшая ему ужин, и старик алхимик.
- Добрый вечер, - сказал он улыбаясь. - Богиня была добра к вам и послала вам долгий и крепкий сон. Мне кажется, я так и не представился. Меня зовут Шойе.
Канье не очень охотно назвал себя. Он не видел смысла ближе знакомиться со случайными спутниками.
Он посмотрел на поставленный на столик поднос с яствами – девушка служанка ждала, стоя рядом - и ощутил зверский голод. Из-под крышки фарфоровой супницы выбивался поистине божественный аромат. Мясо - не жесткое, вяленое, составлявшее обычный дорожный припас, а нежнейшие жаркое, исходило запахами еще более прекрасными. Отварные овощи, салат, кувшин сока, и даже глиняный кувшинчик с вином...
- Не хочешь разделить со мной ужин? – спросил он алхимика.
- Охотно, - старичок присел за стол, Канье кивнул девушке:
- Спасибо, больше ничего не нужно.
- Да, господин, потом я зайду за посудой, если вы разрешите. - Служанка вышла, аккуратно затворив за собой дверь.
Пока они насыщались, алхимик рассказал Канье немного о замке, а потом разговор зашел об его обитательнице.
- Умна, образованна, красива. Не подает ни малейшего повода для сплетен. К тому же принцесса мудра, вот только она еще и жестока.
- Как мудрый может быть жестоким?
- Самые мудрые часто и самые жестокие, - вздохнул алхимик Шойе. Он помолчал, присматриваясь к Канье, словно только сейчас увидел в нем что-то, и заметил: - Кажется, я мешаю вам. Лучше мне уйти.
Полталисмана не стал спорить. По правде сказать, старик был ему неинтересен. Да и ничто не было. Он вспомнил свой недавний интерес к замку и удивился - ну замок, ну красивый и что? Мало их на свете? У него самого нет вообще никакого дома, и чужие не могут его интересовать.
Бард не заметил, как ушел старик алхимик, и даже как служанка убрала посуду и унесла остатки ужина. Давным-давно стемнело, и та же девушка зажгла в его комнате свечи и огонь в камине. Канье подумал, что стоит, наверное, лечь спать, но вместо этого сел в кресло и стал смотреть в пламя камина. Огонь был красив, завораживающе красив... Ощутив нечто вроде прилива вдохновения, Канье решил немного поработать; была одна песня, которая никак не давалась ему.
Он взял арфу и принялся тихонько наигрывать мелодию, вспоминая слова, те слова, которые он хотел сложить в песню и почти уже сложил...
- «Злой зверь, таинственный зверь
В холодной, черной ночи,
Рвется сердце мое от потерь –
Как утешить его, научи!»
«Я огонь научу, как не стать золой,
Но огонь не приемлет лжи.
Тот, кто сказал тебе, что я злой,
Был ли он добр, скажи?»

«Злой зверь, обманчивый зверь,
Посули мне свет и покой!
Я поверю, пусть сердце кричит «Не верь!» -
Яд надежд всегда под рукой».
«Клевета и ложь далеко глядят,
Но во всем видят лишь порок.
Кто сказал тебе, что надежда яд,
Эту чашу выпить не смог».

«Злой зверь, одинокий зверь,
Умерла любовь – не вернуть.
Дай мне смерть, чтобы горшая из потерь
Больше мне не теснила грудь».
«Одиночеству не нужны слова,
А любви не нужен покой.
Если я скажу, что любовь жива –
Ты примешь ее такой?»
У песни не было конца, и Канье никак не удавалась придумать его. Не удалось и сейчас, потому что в дверь снова постучали.
- Входите, - разрешил он, откладывая арфу.
Стучавший вошел. Им оказался человек, владевший хищным ножом.
- Доброго вечера, - сказал он, - я подумал, что могу быть тебе полезным, раз уж у обоих бессонница.
- У меня нет бессонницы, - не согласился Канье. Визит его тревожил - некстати вспомнился приказ сидеть и петь, которому не вышло не подчиниться.
- Меня зовут Даррал. Но я согласен зваться просто Дарра.
Это совсем не понравилось Канье. Почему-то барду казалось - назови он сейчас свое имя - и никогда уже ему не избавиться от общества этого человека...
- А тебя зовут Канье, - не дождавшись ответа, продолжил Дарра, - и ты бард, причем хороший.
- Тебе так понравилась моя песня? - не преминул съязвить Канье, хотя ему вообще не хотелось говорить с Даррой.
- Мне понравилось твое самообладание. Хочешь, покажу тебе замок?
Полталисмана не удивился, хотя Дарра не был похож на человека, который живет в замках и знает их настолько, чтобы служить гидом. Он вообще не мог себе представить владельца хищного ножа служащим кому-нибудь.
- Мне неинтересно, - сказал Канье достаточно резко, давая понять незваному гостю, что он тут лишний.
- Это ты зря, - не приглашенный сесть, Дарра не стал садиться. Он прислонился плечом к дверному косяку и сложил руки на груди. Видно было, что ему удобно, - замок хорош и на него стоит посмотреть. Коридоры его удивительно просты и логично приводят именно туда, куда ожидаешь. Украшений не слишком много, но все - высшего качества и являют собой образец вкуса. Окна - отдельный разговор. Как раз тот случай, когда высота и ширина их в должной пропорции. Картины...
- Мне неинтересно, - повторил Канье.
- Ну, смотри, - Дарра оттолкнулся от стены, поправил рукав и шагнул к двери. - А твой друг алхимик тут уже товарища себе нашел.
Чего бы он ни хотел достичь этим сообщением, Канье не стал переспрашивать. Алхимик мог поступать как ему угодно.
Дарра ушел. Канье еще немного побренчал на арфе, пытаясь подобрать навязчивую мелодию, не отстававшую от него уже несколько дней, и решил все-таки лечь спать. Уснул он мгновенно.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:55 | Сообщение # 7
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
7

Следующие два дня были почти одинаковыми – завтрак, обед и ужин, нелепые и ненужные блуждания по замку - и ничего больше. Принцесса, словно забыв о Канье, не посылала за ним. Не приходил к нему и Дарра, человек с ножом. А старика-алхимика он встретил на второй день, когда слонялся по логичным, но все равно непередаваемо длинным коридорам.
- Хотите поучаствовать в интересном эксперименте? - неожиданно заступив барду дорогу, спросил Шойе. - Здешний алхимик, молодой талантливый ученый, проводит опыт, но ему нужен доброволец.
Канье хмыкнул:
- Вроде ваша братия обычно занимается тем, что ищет способ превратить железо в золото.
- Не только. Мы исследуем природу вещей и явлений, а для этого время от времени нужно проводить опыты на живых существах.
- Можно взять собаку, - Канье почему-то вдруг стало весело, - или крысу.
- Собака или крыса не смогут рассказать о том, что почувствовали.
Полталисмана подумал немного и вдруг кивнул:
- Ладно, согласен.
Молодой алхимик был действительно молод - около тридцати лет, темноволос и высок, с лицом неожиданно загорелым, словно бы он и не сидел целыми днями в своей лаборатории, а проводил много времени под солнцем.
- Приветствую вас, господин. - Он поклонился Канье. - Уважаемый Шойе объяснил вам, в чем суть моего опыта?
- Не успел, - прежде, чем бард ответил, старик с сожалением покачал головой, - слишком спешил.
- Тогда я сам объясню. Видите ли, я ищу эликсир долголетия.
Канье, оглядывавший лабораторию, отличавшуюся чистотой и порядком совершенно невообразимыми, перевел взгляд на него.
- Именно долголетие, - повторил молодой алхимик. - Золото сделает человека богатым, но даже очень много золота не позволят прожить дольше отпущенного Богами срока. Богов ведь не подкупишь. Но те же Боги заложили в нас возможность жить вечно. Все в мире состоит из основных элементов, составляющих в той или иной пропорции живое либо неживое... Собственно, живое тем только и отличается от неживого, что в нем больше «небесного элемента», который, наделяя способностью чувствовать, мыслить, двигаться, дает так же и хрупкость, временность такому существованию. «Земной элемент» в отличие от «небесного», жизнь удлиняет, но, увы, жертвуя при этом самой сутью жизни. Камни, в которых «небесного элемента» нет вовсе, бессмертны, но ведь мы не зовем камень живым, верно? Таким образом приходим к выводу: не умирать может лишь то, что не живет.
Он помолчал, внимательно глядя на единственного слушателя, для которого все сказанное молодым алхимиком было в новинку. Канье подумал и задал вопрос, которого от него, кажется, и ждали:
- И в чем тут секрет?
- В достижении равновесия между «небесным» и «земным элементом», в том, чтобы они не соперничали друг с другом в одном существе, как это обычно и происходит, а помогали, дополняя друг друга. Сколько вам лет, господин?
- Тридцать восемь, - увидав удивление на лице молодого алхимика, Канье усмехнулся, - я выгляжу несколько старше.
- Нет, - не согласился алхимик, - моложе. Но ваш возраст несколько меньше, чем я рассчитывал. Проведя множество экспериментов, я составил рецепт омолаживающего эликсира, господин. Здесь есть одна тонкость – для каждого возраста свой рецепт, а мне удалось пока рассчитать состав лишь одного, на сорока-сорокапятилетний возраст. Не согласитесь ли вы проверить его на себе? Гарантирую, что никакого вреда вашему здоровью он не причинит. В него входят исключительно безопасные элементы, которые в соединении дадут нужный эффект... или не дадут никакого.
- Соглашайтесь, господин Канье, - попросил старый алхимик, - это будет удивительный опыт!
Полталисмана знал - бесполезно спорить с человеком, который чем-то увлечен, тем более – с двумя такими людьми.
- А как же душа? – спросил он с улыбкой, решив, что соглашаться сразу все же опрометчиво. - Душа тоже омолодится? Ведь без этого...
- Взаимосвязь души и тела неотрицаема, - нетерпеливо перебил молодой алхимик, - конечно душа тоже станет моложе.
Он был не просто увлечен – он был фанатиком собственного дела.
- Ну, хорошо, давайте ваш эликсир, - кивнул Канье, и снова улыбнулся, - надеюсь, он не слишком горький?
Вопреки ожиданию, эликсир оказался не жидкостью, а порошком. Его пришлось частью вдохнуть, частью втереть в кожу рук на запястьях, там, где бился пульс. Порошок не имел запаха и он быстро впитался в кожу не оставив на ней ни малейшего следа.
- Что вы чувствуете? - спросил молодой алхимик, не сводя глаз с Канье.
- Странное. Словно я вдруг вырос... Нет, еще продолжаю расти, становлюсь все больше и больше, заполняю мир... Мир может не выдержать. Или я... ведь сколько бы я ни рос, мир все равно больше. - Канье вдруг ощутил, как волной наплывает паника и вскрикнул: - остановите это! Так нельзя!
Красная пелена застлала его глаза, а когда ушла, он перестал видеть что-либо. И говорить тоже больше не мог.

Канье пришел в себя там же - в лаборатории молодого алхимика. Первым, что он услышал, был голос ее хозяина.
- ...не должно! Я проверил все так тщательно, как только это возможно!
- Может быть, разница в несколько лет все-таки важна...
- Вздор! В нашем деле точность нужна только на первой стадии...
Канье покашлял, обращая на себя внимание. Старик и молодой алхимик, стоявшие спиной к высокой скамье, на которой он лежал, обернулись.
- Свинец и золото... Вы живы господин?
- Как видите. - Канье спустил ноги с лавки, и сел, выпрямив спину. - Почему вы думали иначе?
- Потому что вы не дышали, и сердце ваше не билось. Вы разрешите? – молодой алхимик взял руку Канье, нашел пульс, посчитал и кивнул. - Прекрасное сердцебиение.
Он выпустил руку Канье и обернулся к старику:
- Я жду от вас объяснений, многоуважаемый Шойе.
- Каких объяснений?
Молодой алхимик гневно сжал губы:
- Может, вы, наконец, перестанете притворяться? Оставим это, мой господин, между двумя людьми нашего призвания притворство неуместно. Я рассказал вам о своей мечте... о Золотом Эликсире, эликсире бессмертия. Это та вершина, к которой я стремлюсь, главная цель на моем пути служения жизни. Поэтому я занялся поиском секрета долголетия, ведь от него - один шаг к бессмертию. А вы решили насмеяться надо мной и привели ко мне человека, над которым не властна смерть.
Что-то в его словах, и в том, как он произносил их, едва разжимая стянутые гневом губы, встревожило Канье. Он понял вдруг, что старику-алхимику грозят неприятности, и хотя ему по большому счету было все равно, бард решил вступиться за него:
- Почему вы думаете, что смерть надо мной не властна? – спросил он, отвлекая молодого, - может, это ваш эликсир так подействовал на меня?
Гнев молодого алхимика ничуть не уменьшился, он стал острее и гуще; глаза ученого превратились в два пронзающих душу острия.
- Эликсир способен проявлять лишь те свойства, которые я вложил в него – и никаких других. Разве это непонятно? Разве готовя похлебку из мяса, вы ждете, что в итоге получится рыбный суп? Или думаете, одной вашей смерти мало, чтобы я понял, что вы бессмертны? Будете спорить с этим?
Канье почему-то вдруг стало страшно. Бессмертен он или же нет – но человек, который стоит перед ним, уверен в этом. Как он поступит с тем знанием, которое, видно, было для него то же, что для голодного пса кусок мяса?
- А вы, – молодой алхимик обернулся к старому, - вы пригласили этого человека, чтобы похвалиться передо мной своими достижениями! Вы нашли рецепт Золотого эликсира и использовали его на этом человеке!
- Вы ошибаетесь, уважаемый Сурта - сказал старик, вид он имел растерянный, - я не давал ему бессмертия. Оно... дано кем-то другим.
- Но секрет его, я не сомневаюсь, вам известен. И конечно вы не станете делиться со мной секретом. А как же наша Высокая Клятва? Или вы забыли ее слова: «Обещаю и клянусь, что все мои достижения, какими бы скромными или великими они ни были, немедля станут достоянием всех, кто разделяет со мной труд и знание»? Или для вас это просто слова? – гневно закончил алхимик по имени Сурта.
Канье не собирался и дальше выслушивать подобное. Пускай гневные слова и не относились к нему напрямую, они были ему неприятны. Он поднялся со скамьи и вышел прочь из комнаты, где один алхимик обвинял другого в нарушении Клятвы, а другой пытался оправдываться, и тем самым еще больше убеждал первого в его правоте.

Собаку, конечно, никто во дворец не взял, но когда Канье вышел из дворца на свежий воздух, довольная жизнью псина сидела у дверей поварской, откуда шли восхитительно вкусные запахи. Дверь открывалась и закрывалась, пропуская поварят, мелькавших туда-сюда, что-то уносивших и приносивших - корзины с овощами и фруктами, корзины пустые, полные и пустые ведра, связки веревок и вертелов, бутыли столь огромные, что в них поместился бы любой из поварят, деревянные доски, ножи, мясо и рыбу.
- Привет, - поздоровался Канье с собакой. Она махнула хвостом.
- Господин? - он обернулся и увидел девушку, ту самую, которая сидела в паланкине принцессы. Сейчас она не показалась ему некрасивой, наоборот - девушка была прелестна в скромном голубом платье с приколотой к воротнику брошью в виде цветочного бутона.
- Госпожа хочет видеть вас, - сказала она.
Канье кивнул - пора бы. Два дня он торчит в этом замке, никому не нужный, и откровенно бездельничает.
Девушка (Канье все еще гадал, кто она: личная служанка принцессы? Ее компаньонка или наперсница?) провела его в покои принцессы.
Принцесса Тень сидела за столом с бумагами, очень красивым и богатым столом, а качество бумаги Канье оценил в ту же секунду как увидел ее, гладкую, снежно-белую, и то, как на нее ложатся чернила - тоже высшего качества. Девушка писала, но она не заставила себя ждать. Спокойно, не боясь размазать написанное, принцесса свернула свиток (мгновенно сохнущие чернила - мечта всех, кто имеет дело с письмом) и пригласила барда сесть в кресло возле стола. Кресло было повернуто так, чтобы гостю не составляло труда смотреть на хозяйку кабинета, и чтобы она могла как следует его рассмотреть.
- Спой, - сказала она, - спой обо мне, но не для меня - для другого человека. Забудь о том, кто перед тобой.
Она замолчала, недоговорив. Канье забеспокоился – его вновь посетило острое нежелание петь.
- Кто он, тот человек, для которого я должен спеть о вас?
- И ты смеешь спрашивать? - усмехнулась Принцесса Тень.
- Я должен сметь, если посмею сделать сейчас запрещенное.
- А мне ничего не запрещено. Кроме одного, - Принцесса Тень чуть-чуть наклонила голову, словно присматриваясь к чему-то, заметному только ей, - видеться с этим человеком. Вот для него-то ты и должен спеть обо мне, хотя только я услышу тебя.
В дверь постучали - та же девушка в голубом принесла инструмент Канье. Бард взял арфу, отчетливо понимая, что петь придется. Компаньонка вышла, закрыв дверь, а он положил пальцы на струны. Пытаться объяснить было бесполезно – он не смог бы ничего объяснить, а недомолвки родили бы непонимание.
Он заставлял себя, почти как тогда, в таверне, но так и не смог заставить. В голову назойливо лезла единственная мелодия - та самая, которую Канье никак не мог подобрать, но он сразу отбросил ее прочь. А слова не приходили совсем.
Это были самые долгие полчаса в его жизни. В них уместилось понимание, что путь барда – одна сплошная глупость, и песни его – все песни, а не некоторые, вроде «Истины шута» - не нужны даже ему самому. Что принцессе все равно не угодишь, как ни старайся, так стоит ли стараться? Что арфа опять расстроена, и настроить ее не легче, чем покрасить небо в цвет весенней листвы.
- Я задала тебе слишком сложную задачу? - спросила принцесса. В голосе ее, удивляя Канье, звучало только терпение; казалось, она не испытывает и тени гнева.
- Нет, госпожа, - Полталисмана решил не объясняться, не оправдываться - не за чем и не за что. Она все видела сама.
- Хорошо, - сказала Принцесса Тень, - ступай.
Канье поднялся, поклонился принцессе и открыл дверь кабинета.
За дверью стояла девушка-компаньонка с розой в руках. Бард поколебался лишь миг, потом посторонился, пропуская ее, и ступил за порог.
- Ты подслушивала? - догнал барда гневный вопрос, предназначенный не ему.
- Нет, госпожа...
- Что это у тебя в руках?
- Роза, моя госпожа, последняя роза осени.
Канье остановился и обернулся.
Компаньонка протягивала принцессе алую розу, а принцесса смотрела на обоих - на девушку и на цветок – со жгучей ненавистью.
«Так вот куда девался ее гнев, - подумал Канье, - он затаился, и теперь отольется не на мне, а на этой девушке, кем бы она ни была…»
- Брось, - хлестко, зло приказала принцесса.
Девушка разжала пальцы, и цветок упал на пол. Принцесса сделала движение, словно собиралась наступить на розу каблуком...
- Нет, госпожа! - компаньонка упала на колени, схватила розу и прижала к груди - колючую и прекрасную, - пожалуйста, не надо!
Принцесса покраснела от гнева.
- Вон! - приказала она, - и не смей показываться мне на глаза!
Канье отступил. Неизвестно почему, он тоже вдруг почувствовал гнев.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:56 | Сообщение # 8
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
8

Шойе больше не приставал к Канье, не навязывал своего общества, но возможность наслаждаться обществом коллеги он тоже потерял. Потом Канье, гуляя во дворе замка, увидел старика в компании человека с ножом. Дарра шил, сноровисто орудуя толстой кривой иглой, превращая несколько кусков кожи то ли в странного вида шапочку, то ли в еще более странную перчатку. Алхимик Шойе ходил возле скамьи, на которой тот сидел, и что-то говорил, сдержанно жестикулируя. Ветер бросал ему под ноги и на плечи листву, облетавшую с посаженных во дворе деревьев. Канье стало любопытно, о чем старик может говорить такому человеку, как Дарра, но он не стал подходить к ним. Дарра увидел Полталисмана и кивнул ему, старик, увлеченный своей речью, барда не заметил.
Почему-то Канье вдруг захотелось увидеть собаку. Может, потому, что она была такой же бродяжкой, как он сам. «Уж не собираюсь ли я жаловаться собаке на принцессу, которая наверняка не отпустит меня, пока не спою ей ее песню?» - с усмешкой подумал он. Но, конечно же, бард не собирался жаловаться. По правде говоря, жаловаться нет причины. Его хорошо кормили, дали отличное платье, и не требовали ничего невозможного. Правда, иногда и возможного нельзя сделать...
Вспомнив, что видел собаку у дверей поварской, он обогнул замок и оказался на заднем дворе. Собака была здесь. Она, не особенно торопясь, кушала из большой миски, поставленной перед ней, а рядом сидела компаньонка, на которой сорвался гнев принцессы, и чистила котел - весь в саже, и девушка тоже была в саже, неузнаваемая, если бы ни глаза - такие синие, что и небо казалось бледным перед ними.
Канье подошел и сел на бревнышко возле нее.
- Вы не голодны, господин? - спросила она, увидав, как он смотрит на собаку, лакавшую суп, - хотите, я принесу вам чего-нибудь?
- Нет, спасибо. Послушай, мне хотелось бы знать, кто ты.
Девушка перестала скрипеть жесткой щеткой внутри котла.
- Меня зовут Ясинь, - сказала она.
- Нет, я не об имени... Ты же не служанка, не подруга принцессы, не сестра и не кузина. Все-таки компаньонка или наперсница?
- Конечно, нет, господин. Госпоже не нужны наперсницы. И я не служанка, хотя и служу ей. Но ей все служат, потому что любят ее.
- Но она прогнала тебя вчера, хотя ты ничего не сделала... И наверное, по ее приказу, делаешь теперь черную работу на кухне. А ведь это я вызвал гнев принцессы.
- Такое случается, - призналась девушка по имени Ясинь, - но госпожа не виновата. Просто она несчастлива, и понимает – это навсегда.
- Почему же? - спросил Канье, - она молода и прекрасна и все любят ее – разве это не счастье?
- Все любят ее, кроме того человека. А тот тоже ее любил. - Девушка вздохнула и поставила на землю свой котел, - пока его не заколдовали. Видите ли, господин, он предназначен в мужья сестре моей госпожи, но не любит ее. Свадьба должна состояться в конце осени. И состоится... Хотя тот, кто поведет под венец сестру принцессы, больше всего на свете мечтал жениться на Принцессе Тень. Он богат и знатен, и он прекрасней, чем рассвет. Однажды встретил мою госпожу и полюбил ее, а она его. Только никто не позволит принцу жениться на незаконнорожденной. Говорят, он хотел уехать с ней... А потом его заколдовали, чтобы забыл свою любовь и принц забыл. Я видела, как он оттолкнул госпожу, когда они встретились в последний раз - глаза его были холодны и пусты. А еще есть условие – принц не должен ничего слышать о бывшей любимой до свадьбы с ее сестрой, иначе чары падут, поэтому сестра принцессы, законная дочь короля, уговорила отца издать указ, запрещающий петь о ней. И даже звать ее по имени никому нельзя.
- Вот как значит... И почему только колдовство не запрещено в нашей стране... по крайне мере – такое вот колдовство? Твоя госпожа часто сердится на тебя?
- Не часто. Принцесса ожесточила свое сердце, и в ее окружении запрещено говорить о любви и выказывать проявления привязанности друг к другу. Но я тоже заколдована. – Девушка слабо улыбнулась. – Когда я рядом с госпожой, ей легче, поэтому я стараюсь быть рядом всегда.
Канье вспомнились холодные и злые лица придворных. Среди таких людей озлобленной своим горем принцессе облегчение принесла бы одна единственная улыбка. Но ведь это принцесса запретила своим придворным улыбаться...
- Пожалуйста, не осуждайте ее, господин. Пожалейте, ведь она, наверное, самый несчастный человек на свете.
- Мне кажется, твоя госпожа не захочет, чтобы ее жалели.
Девушка вздохнула и снова взялась за котел, который от ее усилий не становился чище.
- Кто же заколдовал тебя? – спросил Полталисмана.
- Я сама, господин. Но я не волшебница, и не колдунья. Человеку совсем не нужно быть волшебником, чтобы заколдовать самого себя.
Бард посидел еще немного, погладил собаку и отправился просить аудиенции у принцессы. Он хотел отправиться в путь.
Острая жажда пути – странное чувство: казалось, провести еще хоть одно мгновение на одном месте, означало умереть - без надежды воскреснуть.
Бард нашел принцессу там же где и вчера - в ее кабинете. Только на этот раз она не писала, а читала.
- Госпожа, - сказал Полталисмана сразу с порога, - я не сумею исполнить вашу просьбу. Любовь, госпожа, принадлежит только вам. Я не смогу взять ее, как берут золотой слиток, чтобы расплавить его и отлить статуэтку, и сделать из вашей любви песню...
Принцесса поднялась. Лицо ее было страшным, а губы дрожали - и именно это, и понимание того, что он сделал непоправимое, заставили Канье замолчать.
- Проклятая болтливая девчонка, - произнесла принцесса едва слышно, - я прикажу отрезать ей язык, как делают всем слугам в южных странах.
Канье понял - это не угроза, а обещание.
- Госпожа, прошу, пощадите ее! Девушка любит вас и страдает за вас...
Принцесса смотрела на него холодно и со странным ожиданием:
- Ты любишь ее, – произнесла она не вопросительно, а утвердительно.
- Нет, - сказал Канье с удивлением
- Тогда почему тебя волнует ее судьба?
- Я не знаю... наверное, она не волнует меня, просто... Это ведь жизнь, госпожа, жизнь, а не выдумка досужего рассказчика, поленившегося сделать рассказ красивым, или закончить его счастливым концом. Просто жизнь, не сон, не фантазия. И ее не получится переписать и нельзя забыть, как дурной сон, сделанную ошибку, особенно если ее потом уже не исправить!
Все слова были не те, не те… Но они стали ключом к большему - Канье ощутил вдруг как оживает иссякший, высохший родник вдохновения. Если бы здесь была его арфа!
На стене кабинета висела лютня. Как всякий бард, он мог играть почти на всем, что имело струны. Не спрашивая разрешения, Полталисмана снял инструмент со стены, проверил настройку, и, подыгрывая себе, запел:
- Он знал, что все это только сон,
Но шел вперед и вперед,
Когда предстал перед ним дракон
Чье дыхание - лед.
«Ты веришь в Силу?» - дракон спросил,
Голову наклоня.
И он ответил: «Лишь в ту из Сил,
Лишь в ту, что спасет меня».
Казалось, пальцы его заставляют звучать не только струны, но и пол и потолок залы, и огонь в большом камине, что от них, а не от легкого сквозняка, трепещут шторы на окне и страницы лежавшей на столе открытой книги. Принцесса Тень смотрела на него, Канье, из странного далека, в котором неведомый «он» говорил с драконом о Силе.
- Он знал, что все это лишь во сне,
Но шаг не замедлил свой
И встретил всадника на коне
С гривою огневой.
«В Жизнь веришь ты? –
Всадник спросить спешит, -
А так же веришь ли ей?»
И он ответил: «Я верю в Жизнь,
Но Смерти верю сильней».
Где-то внизу заржал конь – не тот ли самый, с огненной гривой? Канье отчаянно хотелось выглянуть в окно, чтобы узнать это, но нужно было продолжать песню...
- Он знал, что все это только сон,
И прежде не верил в сны...
Но девушку встретит однажды он
С глазами ярче луны.
Забыв о существованьи слов,
Встретят они зарю...
Лишь ей он скажет: «Верю в любовь,
Ее я тебе дарю»...
Двери распахнулись. На пороге стоял темноволосый юноша, в запыленной одежде, с лицом мокрым от пота, но таким, таким... Канье понял, что никогда раньше не видел более счастливого человека. И наверно, никогда уже не увидит.
- Авре́ль, - сказал он и, подойдя к принцессе, - Аврель, я люблю тебя.
- До́рио, - принцесса плакала и смеялась одновременно, - мой Дорио... А как же Мире́ль и свадьба?
- Я люблю тебя, моя жизнь, мой свет. А Мирель любит себя и ей этого достаточно...
Канье положив лютню в кресло, тихо отступал - дальше, дальше, к двери, в коридор, а потом еще дальше, торопясь не унести с собой что-то, нет, а оставить в этом замке что-то, очень-очень нужное этим двоим.

Замок они покинули вчетвером - Полталисмана, старик алхимик, собака и Дарра, которого никто не звал в компанию. Канье думал - может, он свернет, отстанет, но Дарра не сворачивал и не отставал. И оказался таким же запасливым, как и прежде; на первом же привале его яства пришлись всем по вкусу.
- Почему? - наконец спросил его Канье.
Это было ровно полвопроса, но Дарра понял.
- Мне больше нечего здесь делать. Свою работу я выполнить не смогу.
Вот так он на половину вопроса дал целых два ответа.
А на повороте дороги их догнала небольшая повозка, в которой ехала Ясинь.
- Я больше не нужна госпоже, - сказала она, - и попросила отпустить меня.
- Но куда ты теперь пойдешь?
Девушка потупилась.
- Я хотела бы идти с вами, господин, - сказала она, - если только не стану вам обузой.
- Разве такая милая девушка может стать обузой? - с широкой улыбкой спросил Дарра.
Ясинь покраснела; Канье почему-то показалось, что краска на ее щеках вовсе не от смущения.
- Делай, как хочешь, - ответил он. Ему вдруг мучительно расхотелось быть одному.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:57 | Сообщение # 9
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
9

На этот раз Канье отнесся к дорожным запасам более серьезно - большей частью из-за Дарры - барду не хотелось снова одалживаться у него. Поэтому из города они вышли изрядно нагруженные снедью, и повозка с девушкой была кстати. Хозяин повозки, добродушный гончар, везущий в соседний городок свой товар, согласился подвезти еще троих. Собака бежала следом, иногда ненадолго отставая. Правда, проехали они не очень далеко.
В часе езды от города Канье услышал, как кто-то поет песню, его старую «Балладу о Судьбе». В стороне от дороги расположился на постой небольшой табор – три повозки с полукруглыми тентами, принадлежавшие странствующим торговцам, а может циркачам, и кто-то из них за куплетом куплет выпевал простые слова песни:
- Судьба-лошадка плетется тихо:
Легка дорога, да путь далек.
А то бывает - поскачет лихо,
И вмиг на землю слетит ездок.
Не плачь, не сетуй, что стал ты пешим,
Хлебни из фляги, и - путь зовет!
Судьбе без ноши гораздо легче.
Ей мало нужно - пусть отдохнет.

Судьба-старушка бредет устало,
Глаза пустые, бессвязна речь.
Когда-то бархат носила алый,
Теперь лохмотья свисают с плеч.
Монетку брось ей, а лучше даже
В свой дом, как гостью, ты приведи.
Пускай «спасибо» тебе не скажет -
Потом, быть может, спрямит пути.

Судьба-Богиня посмотрит в очи:
Стоишь ты молча, не пряча взгляд.
И если спросит: «Чего ты хочешь?»
Ты ей ответишь: «Хочу назад,
На путь, который мне предначертан,
Пусть все ошибки мои с лихвой...»
Но что же делать, когда есть сердце,
А сердце спорить велит с судьбой?
Последний куплет Канье выслушал, уже спрыгнув с повозки и идя к табору. Ему стало интересно, кто эти люди. Никогда раньше бард не слышал, чтобы кто-то исполнял его песни; правда, мелодия мало походила на его мелодию, но слова - те же самые.
Спутники не оставили его и все, даже собака, шли за ним.
- Добро пожаловать господа... и прекрасные дамы! – улыбнулся гостям человек, сидевший на приступке ближайшей повозки. Это он играл на лютне и пел, развлекая остальных, устроившихся кто где – под тентами на двух остальных повозках, и прямо на траве, на постеленных плащах, брошенных на землю цветастых подушках, - и ты здравствуй, добрый пес, не оставивший в странствиях своего хозяина!
Канье оглянулся на спутников. Стоили ли они того чтобы приветствовать их так пышно? Облезлая, но веселая собака, может, и стоила... Наверное, лютнист просто был пьян; одетый в яркий театральный костюм (на боку полукруглого тента одной из кибиток поблескивала серебром надпись «Пестрый Театр») он улыбался радостно и беззаботно, как тот, кто искренне счастлив, или тот, кому вино открыло глубины мироздания. Его товарищи, мужчины и женщины разных возрастов, оказались так же дружелюбны и так же ярко одеты.
- Идите к нам! – пригласила хорошенькая рыженькая девушка в огненно-алом платье, с имитирующими лепестки огня рукавами и подолом.
А человек, который первым приветствовал их, не дождавшись ответа Канье, воскликнул, широко разведя руки:
- Друзья, к нам присоединился бард!
- Разве я присоединился? – спросил Канье.
- А разве нет?
И как-то сразу все завертелось колесом, перемешалось, а когда замерло, что само по себе было настоящим чудом, бард оказался сидящим у импровизированного стола, где не нашлось разве что редких фруктов с Островов - жутко кислых, но страшно полезных для пищеварения...
Неизвестно кто и неизвестно зачем накинул на плечо Канье плащ таких ярких цветов, что радуга посерела бы от зависти. Девушку Ясинь переодели в платье с блестками (Канье смутно припомнил, как в водовороте красок, шуме и смехе, рыженькая хохотушка увлекла ее к одной из кибиток), Дарра стал обладателем пестрой шляпы с невероятным пером и шикарного пояса с бутафорским кинжалом – весьма угрожающим, с хищными зубцами на деревянном «лезвии» и надписью по клинку. Канье пригляделся и прочел: там было написано слово «смерть». Старик алхимик не стал менять свое немаркое практичное одеяние, но он, кажется, встретил тут товарища – Полталисмана видел, как алхимик что-то бурно обсуждает с человеком лет тридцати пяти в длиннющей хламиде со странными знаками и звездами, пока, наконец, тот не махнул рукой и не улыбнулся смущенно. Даже собаке досталось своеобразное украшение – серебристый ошейник с камнем, блестевшим так, как может блестеть лишь подделка.
Честно сказать Канье ожидал, что за угощение его, человека, в котором с первого взгляда определили барда, заставят петь. Он ошибся. Даже приветствовавший его человек больше не пел; лютню он отдал мрачному господину с хмурым лицом, который приник к струнам как жаждущий к чаше с водой. Играл он с большим искусством; рыженькая девушка, взяв флейту, подхватила и повела его мелодию, а старик с лицом записного пьяницы заиграл на скрипке. Из них получилось замечательное трио - каждый прислушивался к мелодиям-мыслям, которые преподносил слушателю собеседник, подхватывал и развивал эти мысли. Потом девушка отложила флейту, хмурый - лютню, а скрипач заиграл танец столь зажигательный, что устоять смог бы только каменный истукан. Рыженькая начала танцевать, но одной ей было, наверное, не так весело и потому она заставила подняться и закружиться вместе с нею сначала старого алхимика, потом высокого тощего молодого человека, с которым говорил Шойе, а потом и Канье.
Бард плясал от души, словно впервые в жизни, или словно это последний его танец. Неожиданно для себя он понял - ему весело и хорошо среди этих людей. Жалко только, что старик-скрипач быстро устал и напрочь отказался сыграть еще, и все снова уселись за «стол» – богатую бархатную скатерть с кистями, на которой были разложены угощения. Человек, певший «Балладу о Судьбе», похлопал в ладоши, утихомиривая расшумевшихся товарищей, и обращаясь к гостям, произнес громким, значительным голосом:
- Разрешите представить вам Пестрый Театр – лучшую труппу по эту сторону океана! Наш Герой, к сожалению, отсутствует, но зато здесь наша Героиня – актриса, играющая все значительные роли во всех значительных пьесах, девушка, необычайно одаренная и талантливая. Правда, сегодня главная роль досталась не ей... Рэя!
Красивая девушка лет двадцати поднялась и поклонилась, черноволосая и черноокая, она была прекрасна даже в сером платье с многочисленными заплатками.
- Ее подруга, - продолжал высокий, - Лукавая Служанка, Кокетка и главное - наш маленький огонек, который зажигает звезды в глазах зрителей каждый раз, когда появляется на сцене... Тамита!
Рыженькая встала и шутливо поклонилась.
- Наш Король, наш Обманутый муж и Отец... а на самом деле любящий отец Тамиты, которая все никак не соберется его обмануть. Си́нен.
Смуглолицый мужчина лет сорока не стал подниматься, он просто махнул рукой, обозначая, что все сказанное - о нем. Ему можно было дать и тридцать пять и пятьдесят лет, рыжей гривы его почти не тронула седина.
- Наша незаменимая Матушка и Дуэнья, наша вечная Сваха и Кормилица – тетушка Ме!
Старушка, тихо сидевшая с краю с вязанием, кивнула с улыбкой.
- Когда же ты, наконец, представишь меня? – воскликнул парень в длиннополом платье со звездами – то ли шутя, то ли обидевшись всерьез.
- И до тебя скоро дойдет очередь, Майлик, - со смешком ответил ему высокий, и через весь стол протянул старику-скрипачу блюдо с гусем, - наш Дядюшка и Тиран – и вот не поверите, каким славным тираном он может быть! Одда!
- Оддарен, с вашего позволения, - твердо и решительно поправил старик, принимая блюдо. Актеры засмеялись.
- Вот, пожалуй, самый замечательный актер в нашей труппе. Посмотрите на него и скажите: разве человек с таким лицом может быть комиком? – высокий взял за плечо и слегка потряс сидевшего возле него лютниста, - но глаза обманывают вас! Ало-Ворчун – лучший комик на свете, несмотря даже на его имя!
Ало-Ворчун не замедлил подтвердить обе данные ему рекомендации. Во-первых он проворчал:
- Ты разбил мне сердце, Фарте, - а потом поднялся и закончил, - но я склею его, и оно станет как новое!
И он немедля изобразил, как достает из груди и склеивает с помощью сладкого сиропа свое сердце, и как оно потом не желает возвращаться обратно, и норовит выскользнуть и упасть в чашу с сиропом, который так ему понравился...
Хохотали все.
- Теперь наш нетерпеливый Майлик. Не самый молодой из нас и не самый талантливый. Но он – Шут, и Бретер, и Плут. В нем есть понемногу от каждого из этих интереснейших амплуа, и не удивительно, что в жизни он никак не остановится на одном из них.
- А теперь я представлю тебя, - сказал раскланявшийся на все стороны Майлик, - этот суровый, но справедливый господин – хозяин театра и главный его Злодей. Некоторые из нас знают его только с этой стороны, но у него столько же талантов, сколько граней у образа Злодея. Только с помощью своего многогранного таланта ему удается пристроить нас в гостинице, где нет ни одного места и уговорить хозяина подождать с платой до утра. Только с помощью силы, которую дает Фарте злодейская личина, ему удается заставить нас – мокрых, продрогших насквозь, голодных и злых, играть, и не просто как-нибудь, а великолепно. Только этот образ...
- Хватит, хватит! – воскликнул хозяин театра и главный Злодей, - ты славно отомстил мне за мое представление! Итак, я Фарте. Здесь нет еще одного человека – нашего Героя и по совместительству Простака, не могу сказать какой образ удается ему лучше, хм… Но он скоро вернется. А пока... пока мы покажем вам пьесу. У нас сегодня праздник!
- Какой же это праздник? – спросил Дарра, сняв и снова надев смешную шляпу с пером.
- Самый лучший для нас. Помолвка. – Фарте улыбнулся, - вы спросите сейчас, что такого особенного в помолвке, но это – театральная помолвка. Наш огонек, наша рыжая звездочка, выйдет замуж за Героя и Простака и не покинет театральной среды. Вы понимаете? Та, кого мы полюбили всем сердцем, останется с нами навсегда!
- Но разве это не жестоко? – спросил вдруг алхимик, - девушка могла бы иметь собственный дом и кров. Не колесить по миру с балаганом, а растить детей.
- Это было бы жестоко, если бы она желала одного, а мы заставляли ее делать другое. Но Тамита и сама хочет остаться. Просто у всех ведь разные мечты, верно? И потом из Галя выйдет отличный муж, вы поймете это, как только увидите его. А если эти двое захотят порвать с театром – нам куда легче отпустить обоих, зная, что девушка, наша любимица, под надежной защитой отныне и навсегда, а наш товарищ любит и любим такой замечательной девушкой. Мы счастливы... а когда мы счастливы, мы играем.
Он поднял на ноги своих товарищей, и все снова завертелось и закрутилось, но на этот раз ненадолго. Большую из трех повозок поставили боком и удивительным образом развернули, разобрали, превратив в маленькую, но самую настоящую сцену. Из актеров за «столом» остался лишь мрачный, как туча лютнист-комик, и дядюшка Одда, Тиран. Остальные ушли за занавес, из-за которого вскоре вышел Фарте.
- Сегодня мы играем для вас пьесу, - сказал он, - и играем не по правилам, а в нашем собственном прочтении этой пьесы. Дело даже не в правилах. Когда я выхожу и говорю – «Почтенная публика! Вы увидите сейчас комедию!» - люди начинают улыбаться и конечно каждый ждет, что в комедии найдутся глупый муж, хитрый любовник, изворотливый слуга, удачливый вор. Если сказать: «Драма, господа и госпожи! – самая печальная история со времен, когда люди узнали о том, что смертны!» - тут, конечно, от нас ожидают драк и дуэлей, роковых случайностей, несчастной любви, войны и вражды, и мрачного финала. Все это мы и играем. Но у каждой пьесы есть двойное дно. Самая непритязательная комедия может быть печальнее любой трагедии, трагедия может выглядеть смешной и нелепой, тяжелая драма – легковесной, как крыло мотылька. Но так мы играем только сами для себя – людям по большому счету это не нужно. Может, и вам тоже, но позвольте нам сегодня верить, что это не так! Мы представляем пьесу «Цветок Бессмертия или Дар Великой Любви»!
Шестеро зрителей немного похлопали, и представление началось.
Они действительно играли не так, как принято. Без костюмов, без пафоса, как-то очень обычно и даже обыденно... Пьеса приковала внимание Канье с первого же слова, ведь она рассказывала о бессмертии и цене за бессмертие.
- ...Я пойду на край света, - говорил Герой, своей смертельно-больной возлюбленной. Героя играл Майлик и играл превосходно, не утрируя, не напирая на свою «героичность». Таким мог быть и настоящий герой, хотя, наверное, он нашел бы иные, менее возвышенные слова, но с тем же смыслом, - я отыщу единорога и попрошу его прийти и исцелить тебя. А может, встречу дракона - драконы ведь знают толк в лекарствах куда больше, чем люди. Я отдам все, что у меня есть тому, кто сможет тебе помочь. Я люблю тебя, и твоя жизнь для меня важнее всего на свете...
Ни единорога, ни дракона он не встретил во всем множестве своих приключений, но повстречал человека, рассказавшего ему о Хрустальном Цветке:
- Он не растет, но живет. Его не может взять в руки тот, кому цветок не нужен той последней нуждой, какая наступает лишь раз в жизни. Но когда ты найдешь его – а я верю, ты найдешь – ни о чем не спрашивай и ни в чем не сомневайся. Просто возьми его, и уже не выпускай из рук.
И Герой искал – так долго и так трудно, что Канье казалось - это длится не час, а год. Как много и как хорошо могут сказать люди, разрешившие себе быть настоящими! Пьеса набирала силу, так же как и игра актеров, и все меньше и меньше оставалось в ней игры. И когда на сцене встретились, наконец, Герой и Чародей, владелец Хрустального Цветка, это были уже совсем не персонажи, а люди со своими заботами и характерами. Такие вполне могли бы жить на свете – оказавшийся на грани отчаяния Герой, каким-то чудом сохранявший веру, что все же успеет спасти любимую, и уставший от жизни и таких вот просьб – отдать Цветок – Чародей, не злой, но страшно усталый.
- Ты можешь купить Цветок ценой своей жизни, - Чародей усмехнулся, - но если веришь, что он приносит бессмертие, тебе нечего бояться. Получить бессмертие за смерть - разве это не справедливо?
Он держал Цветок в руках, как хрупкую вещь, с которой никогда не знаешь, что делать.
- Я не боялся жизни, - ответил Герой, - думаешь, я испугаюсь смерти?
Он сделал шаг к Чародею и тот, протянув руку, вынул из его груди сердце.
И когда это случилось, Канье вдруг показалось, что сердце вынули из его груди. Но не сейчас, а в тот неясный миг, когда где-то и как-то он стал бессмертен.
Герой не умер - не мог, пока не исполнил своей клятвы – спасти любимую, которую любил даже сейчас, без сердца. Но одна часть его души знала, что он будет жить, лишь пока не исполнит клятву, другая – что любовь вообще не может умереть...
Герой вернулся к любимой, пришел с Цветком в руках и протянул его ей – и Хрустальный Цветок вдруг обернулся живым. Страшная болезнь ушла, исцеленная дыханием ожившего Цветка.
- Любимый, - сказала девушка-Героиня и замолчала. Но молчание ее подразумевало многое. И: «Ты спас меня, любимый» и «Мы теперь никогда не расстанемся» и самое главное «Я люблю тебя».
- Я люблю тебя, - ответил Герой, человек который исполнил клятву и мог умереть; человек который не мог умереть, потому что любовь бессмертна... И так он застыл на границе между этими двумя выборами, а девушка, смотревшая на него вначале со счастьем, светившимся во взоре, вдруг выказала волнение, а потом страх. Чем и как она могла ответить этому страху? Сердце толкнуло ее сделать это – обнять любимого так крепко, как только могут удержать человеческие руки, и замереть, спрятав лицо у него на груди.
Так и закончилась пьеса – у нее нет конца, как и у песни Канье о Злом звере. Умрет ли Герой? Останется ли он жить? Вернется ли к нему его сердце?
Но ведь у жизни тоже нет финала, однозначно сказавшего бы – Зло? Добро? Комедия? Трагедия? Драма? Жизнь может быть всем сразу – тем она и прекрасна, потому и трудна.
Актеры покинули сцену, не раскланиваясь, и не требуя благодарности. Но едва они спустились с помоста, как раздался стук копыт. По дороге ехали несколько всадников, которые, свернув с тракта, направились к балагану.
То были стражи и с ними высокий мускулистый парень с подбитым глазом. Вид он имел пристыженный, несмотря на весь свой грозный облик. Спешившись, капитан стражей обратился к актерам:
- Кто тут главный?
Фарте вышел вперед.
- Это ваш человек? – спросил страж.
- Мой, – кивнул Фарте.
- Он устроил драку в таверне. У человека, с которым он подрался, нет к нему претензий, но трактирщик требует возмещения за разбитую посуду и обстановку.
Фарте вздохнул.
- Сколько?
- Десять золотых.
Хозяин театра удивленно уставился на побитого парня:
- Галь, ты что, в щепу там все разнес?
Парень, приехавший на невзрачной лошаденке, и отпустивший ее пастись, переступил с ноги на ногу, но глаз не опустил.
- Нет, господин Фарте. Я разбил два стола, стул, и полку с напитками. И бочку с роланским вином.
Кто-то негромко выругался, кажется, мрачный комик.
- Ладно. Тамита, посмотри, сколько у нас осталось!
Судя по лицу рыженькой, Тамите не нужно было смотреть, чтобы точно сказать это.
- Два серебряных, господин.
Комик снова выругался.
- Если вы не сможете заплатить, парень пойдет в работу.
Бард знал, о чем речь; провинившийся поступал в полное распоряжение того, перед кем провинился, и тот мог гонять его до тех пор, пока не счел бы, что долг отработан. Настоящее рабство, хотя с таким рабом-работником запрещено было плохо обращаться.
- Постойте, господин страж, - Фарте потеребил подбородок, - может, вы скажете мне имя трактирщика, и мы сможем договориться с ним иначе?
- Я могу сказать вам имя, - согласился страж, - но этот человек – самый несговорчивый трактирщик в городе. Он никому не верит в долг, и даже кружки молока не нальет, если у вас нет при себе денег.
По лицу Фарте Канье понял, что хозяин театра все-таки хочет попытаться договориться, хотя и не верит в успех. И Полталисмана вспомнил о своем кошеле. Минутное дело – достать его, посчитать и убедиться - недостает для выплаты долга, но недостает всего ничего, одного золотого. Дарра заметил его намерения и понял их верно. Он достал свой кошель из-за пояса, и вынул из него несколько монет.
- Хватит?
Канье кивнул. Взяв один золотой из ладони Дары, он присоединил его к своим и протянул кошелек стражу. Тот взял и пересчитал деньги. Канье ошибся – там оказалось на серебряный больше. Сумму штрафа страж пересыпал в свой кошелек, а остальное вернул Канье.
- Это все, господа, - он легонько подтолкнул смущенного дебошира к его товарищам, - приезжайте в город снова. Ваши пьесы понравились людям.
- Обязательно приедем, - как-то не очень довольно, словно его труппу не похвалили, а поругали, ответил Фарте.
Страж удалился.
Галь, все это время вертевший в руках пеструю коробочку, смущенно подошел к Тамите.
- Не сердись, - тихо попросил он и протянул ей свою коробочку. – Это тебе.
Тамита если сердилась, то не очень сильно, и коробочку она взяла, хоть и открывать ее не спешила.
- Какая муха тебя укусила, что ты вздумал драться?
Юноша потупился – перед своей любимой он пасовал, тогда как гнев хозяина театра его не смутил.
- Я нашел для тебя хороший подарок, только человек, который сделал его, назначил мне встречу в таверне. А там люди... они заметили, что я не пью ни вина, ни пива и стали подшучивать над этим. Конечно, я не стал им отвечать, и они приняли мое молчание за оскорбление...
- Галь, ты как ребенок! Не мог отшутиться... ой! – она, наконец, открыла коробочку и вынула статуэтку кошки – изящную рукотворную вещицу, выточенную и дерева. Кошка причудливо изогнулась, обвила себя длинным хвостом и словно заглядывала в глаза тому, кто смотрит на нее.
- Скажи, разве это не стоило того, чтобы как следует подраться? – с улыбкой спросил Галь.
Девушка счастливо улыбнулась.
- Благодарю вас, господа, - пронаблюдав всю эту сцену, сказал хозяин труппы Канье и Дарре, - вы очень нам помогли. Галь вовсе не плохой парень, просто очень уж вспыльчивый. В ближайшем городе мы сможем вернуть вам долг и рассчитаться.
- Мне не нужен расчет, - покачал головой Канье, - и мне не очень нужны эти деньги, господин. Поверьте, от голода я не умру.
Дарра посмотрел на него с интересом. Во взгляде его так отчетливо читался вопрос, что Канье почти услышал, как он спросил: «Ты считаешь себя бессмертным?»
- Я тоже не бедствую, и один золотой мне погоды не сделает, - сказал Дарра. – Но вот проехать с вами до ближайшего городка было бы хорошо.
- И до ближайшего, и даже на край света, - улыбнулся Фарте и Полталисмана вдруг понял, что актеры собираются в путь, хотя уже вечерело. – Мы будем ехать и ночью и днем, пока не попадем в Столицу. Там скоро театральный фестиваль и надо успеть... Словом – наши кони и наши колеса к вашим услугам, как до Столицы, так и после нее.
Бард задумался. Мысль поехать с актерами ему нравилась, хотя и принадлежала Дарре, к которому он относился с необъяснимой неприязнью. Отказаться – и пусть Дарра идет своей дорогой, а он, Канье по прозвищу Полталисмана, пойдет своей? Бард не знал, останется ли Дарра с актерами, если не останется он сам. Почему-то Канье хотелось, чтобы между ним и этим человеком было как можно больше людей.
- Я поеду тоже, - сказал он и обернулся на спутников. Алхимик и девушка помогали актерам собираться – сносить в кучу разбросанные вещи, складывать борта повозок, подтягивать тенты, а собака сидела возле одной из повозок и терпеливо ждала.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:57 | Сообщение # 10
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
10

Канье проспал всю ночь в одной из театральных повозок, а, проснувшись, понял, что не хочет в Столицу. Он никогда не любил этот большой, шумный и бестолковый город. В Столице весьма холодно принимали любые выступления; этот город считался центром развлечений и искусства, и многие мнили себя знатоками и того и другого просто потому, что жили в нем. В прошлый раз выступая в Столице, Канье нарвался на суровую отповедь, в пух и прах разнесшую его мнение о себе, как о неплохом авторе. Если бы кто-то прямо и просто сказал – «ты плохой бард и никудышный певец», так ведь нет! Те, кто принялся критиковать его выступления, нашли множество слов, вежливых и красивых, умных и ученых, которые по сути своей были обыкновенным хамством. Хамства Канье не терпел ни в каком виде, а вежливое хамство приводило его в бешенство.
Удивляясь тому, как ухитрился выспаться впервые за много лет, Канье выглянул из-под тента. Повозки стояли на какой-то поляне и актеры репетировали. Они снова играли вчерашнюю пьесу – «Дар Любви», только иначе. Чародей в ней был обычным Злодеем, Герой – просто Героем и не больше, и все нужные слова произносились с нужной интонацией. И конечно, эта пьеса имела правильный, счастливый финал – Герой спас свою возлюбленную, чудесным образом получил назад сердце и после этого они «жили долго и счастливо». Канье понаблюдал немного и почувствовал обиду, словно его обманывали – вчера, предоставляя увидеть чудо, или сегодня, как если бы чудо объяснилось простым фокусом, трюком, который, потренировавшись, может исполнить каждый.
- Хорошо ли спалось? – спросил его подошедший Фарте.
- Спасибо, очень хорошо. Не могу и вспомнить, когда я так спал...
Фарте, должно быть, прочел по лицу барда его досаду:
- Вам не нравится пьеса?
Канье пожал плечами.
- Вчера она нравилась мне больше. Но конечно вам виднее – как, что и для кого играть.
- Это так. – Хозяин театра присел на приступку повозки. – И я уверен, у вас есть песни, которые вы не поете всем подряд, даже когда об этом просят.
Бард невесело улыбнулся. Да, некоторые песни, словно вырванные из сердца с кровью, полные горячих и странных слов, он не стал бы петь никому и никогда. Зачем тогда он написал их? Потому что не мог не написать. Когда человеку не с кем поговорить, некому отдать свою печаль, или свою радость, он произносит слова ни для кого – только бы не оставить в себе то, чему стало тесно в душе и в сердце.
Герой Галь и Героиня Рэя доигрывали последнюю сцену – когда он приносит своей смертельно-больной возлюбленной Хрустальный Цветок. Одно легкое, изящное движение и Цветок из хрустального превратился в настоящий... Канье еще вчера заинтересовался превращением, сегодня же любопытство стало нестерпимым. Когда актеры закончили - после того как хозяин театра заставил их дважды повторить сцену, пока не исчезли окончательно всякие следы вчерашней «неправильной» игры - Канье подошел к Рэе, все еще державшей в руке Цветок.
- Госпожа, - попросил он, - можно посмотреть?
- Конечно можно, - она протянула барду вещицу, - все удивляются – в чем секрет, а нет никакого секрета!
Канье взял цветок. Он был немного похож на розу и сделан из двух половин - стеклянной, хорошо изображавшей хрусталь и матерчатой. Половины бутона, склеенные одна с другой, и совершали волшебство. Стоило повернуть его к зрителям «хрусталем» – и вот он волшебный Цветок. Одно точное, хорошо отрепетированное движение - и он оборачивался матерчатой стороной - яркими лепестками алого шелка, мало чем уступающими живым.
Актеры устроились обедать и конечно пригласили и Канье со спутниками, но ему не хотелось есть. Он вернулся в повозку и с полчаса негромко наигрывал разные мелодии, не останавливаясь ни на одной из них. Ясинь принесла барду глубокую миску с супом и смущенно предложила отведать, хотя и видела, как он отказался от того же самого супа полчаса назад.
- Я не хочу есть, - сказал Канье, хотя ощущал умопомрачительный аромат, исходящий от супа. Чудесный запах голода совсем не вызывал.
- Но ведь вы не завтракали. А к ужину едва прикоснулись, - в самом деле, Полталисмана вчера ел очень мало.
- Это случается. Просто нет аппетита, госпожа.
Ясинь почему-то покраснела.
- Не называйте меня госпожой, - попросила она.
- Но ведь ты зовешь меня господином.
- Больше не буду, - девушка улыбнулась очень милой улыбкой и поближе пододвинула к нему принесенную миску, - пожалуйста, поешь.
Она не стала долго думать, прежде чем перейти с Канье на «ты» и он порадовался этому, потому что терпеть не мог церемоний. Смелый поступок Ясинь требовал награды – и бард решил сделать ей приятное и отведать супа.
Полталисмана взял ложку и начал есть. Суп был вкусным и горячим, но голод так и не проявил себя. Ясинь не стала мешать, и ушла, и хорошо, потому что, опустошив тарелку, Канье вдруг почувствовал дурноту.
Его кто-то позвал; бард обернулся - от одного этого движения к горлу подкатила тошнота - и увидел алхимика Шойе. Алхимик внимательно посмотрел на барда, на пустую тарелку на полу, и вдруг забрался в повозку и задернул за собой полог, скрыв Канье от чужих глаз. Полталисмана еще успел подумать – зачем? - прежде на него навалилась неподъемная тяжесть, в глазах потемнело, дыхание пресеклось. Невидимая ноша придавила его ко дну повозки, и, не в силах сопротивляться, бард полностью подчинился тому, что происходило с ним. В конце концов, он ведь не может умереть...
Кто-то приподнял его голову; Канье почувствовал текущую по губам жидкость.
- Пей! – услышал он.
Бард сделал глоток; незримая тяжесть стала немного легче, но в тот же миг Полталисмана ощутил жгучую, жестокую как Последняя Истина, жажду… Он вцепился пальцами в прижатый к его губам сосуд, осушил его и прояснившимся взглядом посмотрел вокруг. Жажда ушла без следа, давящая тяжесть исчезла. Полог по-прежнему был задернут, рядом с Канье сидел алхимик, давший ему напиться из глиняного кувшина, видевший барда во время приступа и сумевший помочь Канье преодолеть этот приступ. Бард решился просить у него объяснения:
- Что со мной?
- Я не могу сказать точно. Бессмертие должно менять человека, затачивать его под себя... Помните слова моего собрата об элементах?
Канье кивнул.
- Как в человеке, в вас есть и земной и небесный элемент, но небесный начинает преобладать над земным. Равновесие нарушено. И все, что вы прежде делали для поддержания жизни, теперь может быть опасно для вас, так как нарушит его еще больше. Вам не нужно есть или спать; этим вы сопротивляетесь бессмертию.
- То есть я не должен... Нет, подожди! Я прекрасно выспался сегодня и после этого чувствовал себя превосходно! Почему...
- Я не могу этого сказать, просто не знаю. – Алхимик выглянул наружу и поправил полог, - для этого я и пошел с вами - чтобы узнать как можно больше и, если нужно, помогать вам.
- Помогать в чем? – Канье был благодарен алхимику – и за задернутый полог, сохранивший в тайне жуткий приступ, и за то, что он дал ему напиться и тем самым вернул к жизни.
- Там увидим, - сказал алхимик.

Покончив с обедом, актеры снова начали репетировать – на этот раз они играли «Ворона», одну из самых мрачных пьес, какие видел Канье. И Галь, игравший главного героя, был слишком счастлив, чтобы у него хорошо получалось представлять человека, который обречен и знает об этом.
В конце концов, Фарте остановил репетицию.
- Так не пойдет, Галь, - сказал он, - пожалуй, я поговорю с Тамитой и попрошу ее отложить свадьбу до весны.
- Но почему?
- Так лучше для тебя. До свадьбы ты не способен играть хорошо, а после свадьбы, боюсь, вообще не сможешь играть какое-то время.
У Галя задрожали губы.
- Тогда я увольняюсь! - воскликнул он.
- Хорошо, - ответил Фарита.
- Галь! Не блажи, – Тамита подошла к Галю, заглянула ему в глаза, - ты же понимаешь, как для нас важен этот фестиваль!
- Понимаю. Но я люблю тебя.
Кто-то фыркнул. Галь улыбнулся любимой – теперь в его улыбке была печаль. Он посмотрел на бесстрастно ждавшего его комика, исполнявшего роль Ворона, и вернулся к репетиции. Теперь парень играл превосходно.
Канье не любил «Ворона», но досмотрел до конца. Автор задумал пьесу как издевательство, насмешку над всеми классическими драмами, но труппа «Пестрого Театра» превратила ее в возвышенную трагическую вещь. Они рассказывали зрителям не о том, как глуп и слаб человек, а о том, что есть что-то или кто-то сильнее него, а Судьба – уж точно всегда сильнее.
В повозку подсел Дарра. Канье обратил на него мало внимания – он думал о «Вороне» и о себе. Он, Канье, не может умереть. Как бы он сыграл умирающего, и смог ли бы сделать это? Бард мысленно повторял про себя слова героя, и не заметил, как начал говорить вслух. И он не удивился, когда, спросив «что со мной?», услышал голос, ответивший за Ворона:
- Ты умираешь.
Канье поднял голову и встретился взглядом с Даррой.
- Но почему я должен умереть? – продолжил он реплику героя.
- Все умирают, - Ворон-Дарра пожал плечами и, хотя руки его не были похожи на крылья, Канье показалось, что перед ним и вправду птица, напророчившая ему смерть, - одни раньше, другие позже. Твое время пришло. И никто никогда не вспомнит тебя.
- Так неправильно! Разве миру все равно, жил я или не жил? Разве никто не вспомнит меня за то, что я делал, за то, кем был?
- И кем же? – мудро, и потому – невесело, усмехнулся Ворон.
- Я был многим, - тихо сказал Канье, - тем, кто верит и тем, кому верят. Был отчаянным и отчаявшимся, был любим и любил, нес надежду на ладонях, а надежда несла на ладонях меня... Я держал в руках меч и лиру, слагал прекрасные стихи и бранился так, что небо краснело. Я жег костер и тушил огонь. Я разделял понимание с понимавшими, и непонимание с остальными. И я никогда не думал о смерти и не звал ее.
- Никто не думает, - ответил Ворон, - и никто не зовет. Но это неважно. Сила Смерти превыше всяких сил, ведь именно Она ставит точку. Слушай свое сердце. Сейчас оно замирает, и как бы ты ни верил в жизнь, оно верит в другое, и подчиняется только собственной вере.
Канье прислушался - сердце его и вправду замирало, билось все тише и тише. Дыхание перехватило.
- Скажи мне напоследок слово, - попросил Ворон, - скажи то, что стоило бы запомнить навсегда.
- Я хочу жить, - шепнул Канье. Сердце стукнуло в последний раз и замерло. Мир перевернулся и рухнул на него, погребая под собой все, что он сделал и все, чем он был...
Когда темнота отступила, повозка снова двигалась по дороге, и в ней кроме Полталисмана сидели его спутники, Галь с Тамитой и Фарте. Он встретился глазами с Даррой, и тот равнодушно кивнул.
«Может, смерть мне только приснилась?» - подумал Канье и мысленно усмехнулся. Разницы для него не было никакой.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:58 | Сообщение # 11
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
11

Страстно увлеченные или влюбленные в свое дело, актеры путешествовали ночью, репетировали днем, делая всего лишь недолгие привалы и снова продолжали путь, не жалуясь на усталость. Канье то просыпался, то засыпал, выходил размяться, когда фургоны останавливались, и совершенно забыл о том, что он бард. Привычка по поводу и без повода слагать песни, казалась ему сейчас глупой и стыдной, а потому петь совершенно не хотелось, и сочинительство не шло на ум.
Бежавшая за фургонами псина начала отставать. Канье было все равно, но кто-то из актеров взял ее в фургон – пока повозки двигались, она лежала на тряском днище, застеленном старым ковриком, а во время остановок выходила погреться на солнышке. Собака выглядела нездоровой.
Возвращаясь с очередной из своих прогулок, бард огибал театральный фургон и услышал вопрос, который заставил его остановиться:
- Почему же тогда говорят, что любовь делает человека счастливым?
Канье узнал голос Ясинь, а ответил ей мелодичный голосок рыженькой Тамиты:
- Ну и вопросы ты задаешь, сестренка! Могу сказать тебе, как я об этом думаю, только вот у тебя точно все выйдет по другому… Если даже я пообещаю, что ты обязательно будешь счастлива – поможет ли это тебе? Конечно, я верю в твое счастье, и ты тоже обязательно верь... Скажи мне, он любит тебя?
- Ему не до меня, Тами. Представь, сколько забот должно быть у такого человека...
- Так обрати на себя его внимание! – перебила Тамита с возмущением в голосе, - сделай то, чего он от тебя не ждет!
- А он, наверное, ничего не ждет... кто я такая для него? Да и духу у меня не хватит...
Канье осторожно, оставаясь незамеченным, отошел от повозки. Наверное, Ясинь говорила о ком-то из актеров - тогда она, конечно, захочет остаться с ними. Потом барду вдруг представилось, что тот, кого полюбила Ясинь – это Дарра и его почему-то покоробило от этой мысли.
У второго фургона слышалась музыка – старик Оддарен играл на скрипке, и под эту музыку Галь читал стихи. Канье хотел послушать, но прежде чем он подошел, Герой закончил чтение, зато скрипач заиграл танец. Неугомонный Майлик был тут как тут – он подхватил за талию сидевшую тут же Дуэнью и закружил ее. Старушка не особенно противилась, но быстро запыхалась. А старик продолжал играть. Майлик оглядел друзей-актеров, словно решая, с кем бы ему потанцевать и остановил взгляд на собаке, мирно дремавшей в стороне. Подскочив к несчастной псине, он поднял ее, заставив встать на задние лапы, и принялся с нею отплясывать. Собака сопротивлялась, ей не нравилось скакать на задних лапах и, в конце концов, она зарычала, и Майлику пришлось отпустить ее, чтобы не быть укушенным. Собака с громким ругательным лаем отбежала в сторону, но потом почему-то вернулась.
- Ей понравилось! – воскликнул, смеясь, Майлик, - дядюшка Одда, сыграй нам теперь медленный танец!
Старик заиграл плавную и очень грустную мелодию. Даже неугомонный Майлик как-то сразу притих. Собака подошла к музыканту, села у его ног, глядя на старика темными внимательными глазами, и вдруг негромко провыла. От неожиданности Оддарен чуть не выронил скрипку. Собака гавкнула, словно требовала продолжать играть. Старик внял ее просьбе.
Он играл, а собака – «пела», подвывая и погавкивая в некоторых местах. Почему-то Канье казалось - псина понимает что делает, хотя это было невероятно. В самом конце мелодии – словно собака угадала этот самый конец, - она издала долгое похожее на плач завывание и умолкла. Старик Одда опустил скрипку.
- Да-а, - протянул Майлик, - никогда не слышал ничего подобного. Как вы научили ее такому, господин бард?
Канье, к которому он обращался, только пожал плечами.
- Я ничему не учил ее, это не моя собака.
- Но кто-то же научил!
По этому поводу Канье не мог сказать ничего. Псина «поблагодарила» скрипача по-своему, по-собачьи - взяла его за рукав и потянула, заставляя наклониться, а потом лизнула в щеку.
- Да ты никак нашел себе подружку! - засмеялся Майлик.
Актеры не преминули поддержать его смехом, а псина снова растянулась на солнцепеке.

Дорога стала лучше – впереди показался городок, а в стороне от него явил себя взглядам замок с четырьмя башнями, на которых развивались флаги с какой-то птицей - и с золотой пчелой в углу каждого флага, означавшей принадлежность замка местному владетелю, поставленному над здешними землями самим королем.
Они почти не приблизились к городку, оказавшемуся и больше и дальше, чем казалось, когда к широкой дороге, по которой ехали актерские фургоны, примкнула узкая, ведущая от недалекого леса, и на ней показались всадники. Фарте остановил повозки: всадники, конечно, ехали быстрее, чем тащились три тяжело нагруженных фургона и разумнее было пропустить кавалькаду, чем встать на пути всадников. Они оказались охотниками; когда кавалькада приблизилась, стал слышен лай собак, и обнаружилось присутствие слуг тащивших подвешенную на шесты дичь – трех оленей и медведя.
Охотники никуда не торопились: загонщики с собаками и слуги с дичью отправились по дороге к замку, а всадники на лошадях подъехали к стоявшим на дороге фургонам театра, и остановились. Пожилой мужчина на вороном жеребце внимательно оглядел бродяг-актеров, по левую руку от него на коне караковой масти сидел светловолосый молодой человек, справа, на пегом – женщина лет сорока с приятным лицом.
- Приветствую, господа актеры, - сказал пожилой.
- Приветствую и вас господин, - соскочив с повозки, Фарте вежливо поклонился, - мы можем чем-то служить вам?
Молодой фыркнул, женщина улыбнулась; у нее была очень красивая улыбка.
- Естественно, можете. Езжайте по этой дороге до замка; там вы получите стол и кров, и, отдохнув с дороги, развлечете представлением меня и мою семью.
Канье думал, что Фарте откажется – ведь актеры торопились в Столицу, но он ошибся.
- Мы сможем быть вашими гостями очень недолго, господин, - сказал он, - только сегодня и, наверное, завтра.
- Я не собираюсь удерживать вас дольше. Стражам у ворот скажете, что вас пригласил владетель Льясен.
Пожилой развернул коня и поскакал к замку, остальные двинулись за ним.
Фарте немного подождал, посовещался о чем-то с мрачным комиком и дядюшкой Одда и повозки снова тронулись. Когда Фарте вернулся в фургон, Канье спросил:
- Почему вы согласились?
- Этот человек – сам владетель. Не стоит с ним ссориться, тем более, что от нас не потребовали ничего необычного. Во власти владетеля запретить проезд через его земли.
Через час они оказались в замке владетеля Льясена. Театралов накормили, лошадей разместили в конюшне, а самих актеров - в длинном доме, стоявшем во дворе замка, но в сам замок пустили только вечером, когда началось представление. Распорядитель увеселений сообщил им, что сегодня они могут отдыхать и смотреть представление вместе со всеми, но не выступать сами. Никто не спорил. Выступления все-таки были работой, а кто же упустит случай отлынить от работы?
Большая зала, где пировал владетель Льясен, тот самый пожилой вельможа, что пригласил актеров, оказалась хорошо освещенной и со вкусом украшенной. Всего в меру – гобеленов, картин и оружия на стенах, ковры, устилавшие пол, были не слишком яркими, столы чистыми, а скамейки со спинками - удобными. Сам хозяин и домочадцы – молодой человек, представленный владетелем как сын, и женщина, оказавшаяся его сестрой, сидели за столом на возвышении, у стены с замечательной фреской, изображавший корабль, сражающийся с бурей. У двух других стен стояли длинные столы для гостей и слуг. Гостями были актеры «Пестрого Театра» и еще одна женщина. Встретившись с ней взглядом, Канье узнал Ге́рету, бардессу, которую встречал раньше.
Угощения на столах слуг и гостей мало отличалось от угощения, предоставленного хозяину и его семье. Во время ужина их развлекали вначале танцовщики, двое мужчин и юная девушка, потрясающе грациозные, предоставившие вниманию смотревших целую историю в танце – о драконе, герое и похищенной драконом девушке, которая этого дракона полюбила. Потом в зал пригласили акробатов и жонглера, потом человека с танцующим медведем. Медведь был в расстроенных чувствах и не хотел танцевать, пока не получил кое-что прямо со стола. Хозяин медведя бледнел, краснел и долго извинялся за своего зверя. Всех, кто окончил выступление, усаживали за столы, кроме медведя конечно...
Потом выступила Герета.
- Тени, тени, тени за моей спиною -
То зовут куда-то, то бегут за мною.
Там где гуще тени – ярче свет костра.
Было бы сегодня, будет и вчера.

Голос, голос, голос – маяком в тумане,
Не понять, не вызнать – выведет? Обманет?
Кто-то путь свой начал, кто-то ждет утра.
Было бы сегодня, будет и вчера.

Сердце, сердце, сердце – для чего такое?
Никогда тебе уж не найти покоя,
Разве что прервется эта жизнь-игра...
Было бы сегодня, будет и вчера.
У Гереты был красивый голос, вот только песни ее, все как одна, подражали песням других бардов. Она сама это понимала, но ничего изменить не могла. Впрочем, здесь, как и во многих других местах ее песни приняли благосклонно. Хозяин замка кивнул ей и произнес с большим достоинством:
- Благодарю, госпожа. Не споете ли нам еще одну песню, хотя час слишком поздний, чтобы просить об этом?
- Конечно, господин. Но может, вы захотите послушать и более талантливого барда, который находится здесь среди приглашенных?
- Здесь есть еще один бард? Конечно, пусть он споет тоже. Невежливо будет не проявить к нему внимания.
Герета посмотрела на Канье; тот вздохнул и поднялся. Петь не хотелось совершенно.
- Я действительно бард, мой господин. Но госпожа Герета преувеличивает мой талант.
- Ничуть, - мелодичным голосом сказала Герета, - и вы убедитесь в этом, когда услышите, как он поет.
В другое время он не стал бы спорить, но сейчас вдруг подумал, что у него есть верный способ избежать нежеланного выступления.
- Здесь, за одним столом со мной, сидят по-настоящему талантливые люди, - сказал он. - Поверьте, они играют лучше, чем я когда-либо смогу петь.
Хозяин сдвинул брови – словно не поверил услышанному.
- Вы хотите польстить им, или заинтересовать меня? Уверяю вас это лишнее, я и так ими заинтересован. Если вы не хотите петь, я не стану вас заставлять.
- «Пестрый Театр» - лучшая труппа по эту сторону океана... - начал Канье, хотя слов уже никаких не требовалось, ведь ему разрешили не петь, раз он не хочет. Но начатой фразы он так и не закончил. Господин Льясен смотрел на барда без одобрения, как смотрят на человека совершающего глупость.
Канье смущенно пробормотал извинения и сел за свой стол.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:58 | Сообщение # 12
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
12

На следующий день актеры с самого утра начали готовиться к представлению. У них было достаточно времени для выбора пьесы и выбрали они почему-то «Сказку о Короле-Драконе». Около семи часов вечера их позвали в замок, в ту самую пиршественную залу, где вчера шло представление. Хозяин снова сидел за столом на возвышении рядом с сестрой и сыном, только гостей оказалось поменьше – не было акробатов, уехавших утром, и человека с медведем тоже. Но тройка танцоров осталась и осталась Герета, только она сегодня не пела. Канье пригласили тоже.
Почти сразу он понял, почему Фарте выбрал «Сказку» – декорациями для нее с легкостью стало все, находившееся в зале – столы, лавки и сами стены, и двери в которые входили и выходили играющие, появляясь словно из-за занавеса. Сказка рассказывала о человеке, который получил королевство в наследство от дракона. Но не успели актеры начать пьесу, как их остановил владетель.
- Все это хорошо и интересно, - сказал он. Актеры, прервав действо, смотрели на него. – Ваша игра достойна называться хорошей. Но я слышал, что вы – лучшие. Можете ли вы это показать? Можете ли сделать что-то такое, чего не делают другие труппы?
Фарте негромко откашлялся.
- Мы просто играем свои пьесы, как и все остальные. Нет актеров, которые делали бы другое.
- Разве? Тогда почему вас называют лучшими? – хозяин, вставший на ноги, снова сел на стул с высокой спинкой, - я дам вам полчаса, чтобы подумать об этом, и потом буду ждать особенного. Но если не дождусь – не страшно, - он улыбнулся. - Можете смело предлагать любое представление и любую игру и пользоваться всем, что есть в этом зале, но не выходя за его пределы.
Фарте не стал спорить. Неожиданно со своего места поднялась Герета.
- Вы разрешите мне помочь им, господин? – спросила она. Хозяин благосклонно кивнул.
Бардесса вышла из-за стола и, подойдя к Фарте, что-то тихо сказала ему.
- Без подготовки? – почти так же тихо ответил он, - впрочем, может и получиться.
- Обязательно получится, ведь он сам этого хочет. А, глядя на него, остальные захотят тоже. Я помогу, однажды делала подобное.
- А пьеса?
- Пьеса та же...
Далее переговоры велись совсем тихо, и Канье перестал слышать. Лицо у Гереты было удивительное – словно она вдруг увидела яркий свет в темноте.
Актеры сняли костюмы – короля-дракона, его дочери, пожилой предсказательницы, двух рыцарей-спорщиков темного и светлого, и сложили их в стороне. Под костюмами оказалась их обычная одежда, не имеющая отношения к образам из пьесы. Но именно так они и начали играть.
Фарте взял бумажную корону, медленно, тяжело ступая, пронес ее через всю залу и остановился у стола перед хозяином замка.
Герета тоже подошла и стала сбоку от него.
- Дракон постарел, - сказала она. - Он устал править и понял, что правление ему не по плечу, когда один из подданных пришел к нему с просьбой, а Дракон не смог выполнить ее. И тогда он снял с себя корону и отдал человеку, который, как он думал, сможет править вместо него и править хорошо.
Фарте положил корону перед Льясеном и отступил на шаг.
- Возьми мой венец, - сказал он, - и стань господином этой земли.
Льясен усмехнулся и ответил - не по сценарию сказки-пьесы, не словами человека получившего корону от Дракона.
- Я никогда не мечтал о венце, но и без него я господин своих земель.
Фарте улыбнулся.
- Ты прав, отказавшись, - сказал он, - случись иначе, я подумал бы, что выбрал неверно. Да, с венцом или без венца, ты господин этой земли. Но господин ли ты себе самому?
- Глупости, - вмешался в действо сын владетеля, - как человек может не быть господином себе?
Прежде чем кто-нибудь ответил ему, снова заговорила Герета:
- «Глупости» - так сказал об этом сын человека, который не хотел стать королем, так сказал юноша, верящий только в себя, и никогда - в других.
Юноша поднялся, во взгляде его читались непонимание и возмущение.
- Отец, что происходит? – спросил он, - и почему ты позволяешь этому происходить? Они же оскорбляют тебя!
- Никто не может оскорбить человека, который не хочет оскорбляться, - ответила сестра владетеля, словами из сказки о Короле-Драконе. Она приняла правила игры и поддерживала ее.
- И это были мудрые слова, - согласилась Герета, не выходя из своей роли рассказчика, - молодой человек прислушался к ним, и его недоумение и возмущение утихли.
Юноша посмотрел на нее, и сел на свое место.
- И что теперь? – спросил господин Льясен.
- Ничего, - сказал Фарте-Дракон. – Ты хочешь править без венца, и будешь править. Только помни – ты господин и себе, и другим лишь до тех пор, пока можешь сделать для них и для себя все необходимое.
Он отошел в сторону.
- И новый Король стал править, - продолжила Герета. – Люди приходили к нему с разным, но никто и никогда не занимал его времени зря. Чаще всего его просили разрешить споры.
К столу приблизились мрачный комик, ведущий за руку Тамиту, с ним Галь и Рэя.
- Господин, - попросил он, - рассуди нас! Моя дочь хочет выйти замуж за этого человека – он кивнул на Галя, - а он и рад. Вот только колдунья предсказала, что они не обретут счастья вместе.
Рэя загадочно улыбнулась.
- Никогда не обретут, - сказала она, - и даже более того – принесут друг другу столько несчастий, сколько не приносил еще один человек другому человеку.
Отец-комик посмотрел на хозяина замка умоляюще:
- Скажи, как мне поступить? Я люблю свою дочь и хочу, чтобы она была счастлива, а она любит этого парня, который сделает ее несчастной. Но без него она и счастья не увидит…
- Ты спрашиваешь моего совета в таком деле, где только двое могут решать, - сказал Льясен и слова эти неожиданно хорошо подошли предоставленной ему роли, - только двое – он и она.
Он посмотрел на Галя и Тамиту, а они посмотрели друг на друга, и соединили ладони, как соединили свои сердца. И так, не размыкая рук, они отошли прочь, и Колдунья с Отцом тоже.
Герета продолжала вести повествование:
- Иногда подданные приносили новому Королю подарки. Раз к нему пришли трое, желавшие танцем рассказать о важном.
Герета повернулась и так пристально посмотрела на танцовщиков, что Канье почувствовал, как натягивается между ней и ими тугая нить, как становится она все туже, и вот, наконец, поднимает двоих мужчин и девушку и ведет их к «трону» правителя.

Танцовщики не сговаривались, не договаривались ни о чем. Им не нужна была музыка для этого танца, но когда они начали танцевать, Канье не выдержал и, поднявшись, стал напевать:
- В каплях росы видишь тысячи лун отражение.
Так и в глазах, что глядят на тебя, видишь тысяч себя отражение.
Луны прекрасны! А как отражаешься ты?
Злобой? Добром? Пустотой? А достоин ли ты уважения?
Стоило Канье запеть, как они подхватили и понесли слова его песни в собственных точных и пронзительных жестах. Девушка танцевала очень осторожно, словно ступала по каплям росы и страшилась стронуть их с места, или словно сама сделалась каплей, умеющей отражать лишь свет и все остальные люди – тоже были такими каплями. Мужчины то протягивали к ней руки, то отступали в сомнении и неуверенности, то оглядывали сами себя – кто мы? Какие мы? Чего достойны? И еще они вглядывались друг в друга и в девушку, словно в зеркало росы или зеркало чужих взглядов.
- Истину знают лишь сердце и совесть неспящая,
Истина сердца: о том, что добро лишь твое - настоящее.
Истина совести: злоба и пустота –
Выбор лентяя и труса, чья жизнь - как медяшка бренчащая.
А это получилось у них еще лучше: в какой-то миг сомнение, которое не смогли прогнать взгляды в зеркало друг друга и в зеркало росы, обернулись злостью, гневом. Один из мужчин резкими жестами и движениями выразил свою ненависть к миру, который не дает ему самого главного – понимания себя, а второй сел на пол и стал механически раскачиваться из стороны в сторону. Девушка металась от одного к другому, беззвучно звала, но они не слышали.
А потом они стали танцевать то, чего Канье пока не спел, но готов был спеть - словно им тоже стали слышны слова, звучавшие барду в его сердце.
Девушка поймала за руку мужчину, чей танец выражал гнев. Он вырвал руку, но она встала перед ним так чтобы заслонить от него весь мир, на который он гневался. Только тогда он увидел ее и удивился. Она отступала, маня его собой, а потом отвернулась от гневного к равнодушному, желая и его тоже вывести из замкнутого пространства в мир, сверкающий как роса, как радуга. И ленивый тоже увидел ее, но испугался, а не удивился. Правда, испуг его не длился долго. Девушка взяла обоих за руки, подняла ладони к небу и тем заставила поднять и глаза. То, что они увидели там, в вышине – сквозь каменный потолок залы и, наверное, даже сквозь само небо, было больше чем свет.
- На этом свете что жизнь твоя - луны и радуги?
Блики в слезинках росы или слезы от искренней радости?
Каждый увидит свое, и своим назовет
Именем странным, в котором столько горечи, сколько и сладости.

Можешь гордиться собой или верить, как верится -
Сердцем - в бессмертие, разумом в то, что земля еще вертится
Совестью - в доброе слово и правду росы,
С тысячей лун, отразивших одну так, что ей в себя верится.
Вот так это было – песня и танец слились в одно, и не вышло бы их разделить, как не разделить жизнь и смерть, веру и отчаяние.
- Иногда, - казалось, никто и ничто не может остановить Герету, - иногда люди приходили к новому Королю спросить, чем могут помочь ему или предложить то, что они умеют.
Совершенно неожиданно встал Шойе и вместе с ним - Майлик.
- Я алхимик, господин, - сказал старик, - я многое умею.
- Да, - подтвердил Майлик, - многое, даже научить премудростям науки такого оболтуса, как я. Но одного он не умеет и не знает – как вернуть молодость, и потому я предпочитаю веселье наукам, пока еще я молод. Но мой учитель хотел предложить вам свое искусство, я же могу предложить свое.
- Какое же оно – твое искусство? – спросил владетель Льясен.
- Это искусство жить счастливо и беззаботно.
Тут улыбнулся даже старый алхимик.
- Простите, господин, - сказал он, - мой ученик предложил вам так много – больше этого не может дать никакая наука.
Он поклонился и сел на место.
- Иногда подданные приходили просто посмотреть на своего Короля.
Двое – дядюшка Одда и Дуэнья приблизились к трону. На глазах у дядюшки была темная повязка – он играл слепого.
- Расскажи мне, - попросил Слепой, - в самом ли деле он таков, как о нем говорят.
- И такой, и совершенно другой, – сказала Дуэнья, пристально вглядываясь в черты лица Льясена, - ведь разные люди говорят о нем разное, и каждый видит свое. Я вижу человека, который готов признать, что бывает неправ, но отстаивает правду, когда верит в нее, как в себя.
- Я не всегда признаю, что неправ, - сказал владетель Льясен, кажется, немного смущенный.
- Но сейчас ты признал это, - улыбнулся старик Оддарен, - не суди нас строго, а мы не станем судить тебя. Людям нужна надежда.
Они тоже отошли прочь.
- И все же иногда они приносили Королю свои просьбы, и просили о многом. Тому, кто желал золота или меди, он давал медь или золото, и тому, кто ждал помощи, помогал, и тому, кто искал справедливости, предлагал справедливость. Но однажды к нему пришел человек, чья просьба оказалась неисполнимой.
К Льясену приблизился, тяжело ступая, и даже прихрамывая, отец Тамиты, рыжеволосый Синен.
- Я приходил с этим к прежнему Королю, - сказал он, - и Дракон-Король не смог исполнить моей просьбы.
- Какова же она? – спросил Льясен.
Синен поднял на него глаза, и долго пристально смотрел в лицо.
- Сделай меня счастливым, – наконец произнес он.
- Так он просил, - сказала Герета, - и Король подумал - а что ему нужно для счастья?
- Что тебе нужно для счастья? – подхватил это, как путеводную нить, вдруг найденную в тумане, господин Льясен, лицо у него было грустное и вдохновенное.
- Я не знаю. Если бы знал, думаешь, я обратился бы к тебе? Я сделал бы все сам.
Владетель встал, опираясь ладонями о стол. Высокая спинка стула, на котором он сидел, вдруг показалась Канье спинкой королевского трона.
- Ты прав, я не могу тебе помочь, - сказал Король-владетель.
- Разве ты не сделал уже счастливым самого себя? – спросил с удивлением Синен.
- Нет. Другие сделали меня счастливым. Дракон был прав, когда отказался от правления.
Он поднял со стола бумажную корону и положил ее обратно.
А потом улыбнулся и сел, и образ Короля, все это время наполнявший особенным смыслом каждое его слово – может, даже и без его воли - слетел с него, как слетает ненужная уже маска в конце маскарада.
- Благодарю вас, - сказал он – для всех, кто был в этом зале и играл с ним, и для тех, кто не принимал участия в игре.

Им заплатили щедро и отпустили, как обещали, на следующий день. Канье чувствовал стыд – из-за его слов актерам «Пестрого Театра» пришлось доказывать владетелю, что они - лучшие.
Когда они отъехали от замка, бард попытался извиниться за это.
- Не нужно, - сказал хозяин труппы, - тут нет для нас никакой обиды.
Бард мгновенно понял, что он прав, и рассердился на себя за проявленную слабость духа.
Герета уехала из замка с вместе актерами. Сейчас, сидя в фургоне и глядя на убегающую из-под колес дорогу, она выглядела немного растерянной, и очень задумчивой.
- Знаешь, - сказала она Канье, заметившему, что бардесса забыла в замке свой инструмент, - я больше не буду писать песен.
- Чем же ты станешь заниматься? Играть на сцене?
- Возможно. У меня нет бардовского таланта, как у тебя, но кажется, вчера я поняла, куда могу и хочу вложить сердце и душу.
Полталисмана вспомнил, с какой легкостью она вовлекала знакомых и незнакомых людей в действо игры, и даже немного позавидовал такому таланту. Хороши или плохи его песни, Канье не всегда удавалось вызвать в слушателях хоть какое-то чувство. А Герета сумела дать людям раскрыться в игре, как цветам.
Кто-то хмыкнул; бард встретился со взглядом Дарры и вспомнил, что из всех, кто находился в зале только его и Ясинь Герета не сумела или не захотела сделать персонажами игры.
- Это не слишком-то мудро – вовлекать людей в хаос игры, когда они не знают что им делать с хаосом жизни. Какой прок в игре, если все равно в конце концов появится Та, Что Приходит За Всеми и завершит всякое представление, всякую жизнь мрачным, но единственно возможным финалом?
Ясинь отодвинулась от Дарры. Канье глядя на него, вдруг припомнил хищный нож и тот кинжал с надписью «смерть».
- И что же теперь делать, раз бессмертия не существует? – спросил Синен, - не жить, не играть?
- Бессмертие существует, - не согласился Дарра, такой его ответ вызвал удивленные и даже насмешливые взгляды, - я видел того, кто не умирает.
- Бессмертие делает вечным плоть, но разъедает душу – то вечное, которое дано каждому из нас от начала, дано для того, чтобы мы носили его в себе как драгоценность, как светоч жизни, - сказал Синен. - Вечная душа может жить только в смертном теле. Бессмертие рано или поздно погасит светоч, убьет душу – а это и есть смерть.
Канье почувствовал, как гнев заливает его щеки краской. Наверное, это были слова из какой-то пьесы, но Синен произнес их так, что хотелось подумать над ними... А думать бард не желал – и тем большее оскорбление увидел в сказанном.
В ближайшем городке он попрощался с актерами «Пестрого Театра». Мог ехать с ними и дальше – до Столицы, куда Канье не хотел, было еще далеко и по пути наверняка нашлось бы много городов получше, чем этот, но Полталисмана чувствовал себя оскорбленным и ничего с этим поделать не мог. Фарте не уговаривал его остаться; он нырнул в нутро фургона и через мгновение вернулся с цветком в руках, тем самым, наполовину стеклянным, наполовину матерчатым.
- Я хочу подарить его вам, - сказал он. - Не отказывайтесь, даже если цветок не нужен - подарите его еще кому-нибудь.
- А как же ваша пьеса? Как играть без цветка?
Фарте пожал плечами.
- Есть много других пьес и кроме этой. Но жизнь одна.
Он крикнул сидящему на месте возницы комику, и повозка тронулась, а за ней остальные две. Из последней рыженькая Тамита помахала Канье рукой.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 05:59 | Сообщение # 13
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
13

Гостиница была скверная - с обшарпанными стенами, нечистым полом и унылыми слугами. Фарте, несмотря на возражения барда, вернул ему долг и Канье мог выбрать что получше за хорошую цену. Но у Полталисмана не было ни малейшего желания искать приличную гостиницу, как и вообще куда-то идти. В нижнем зале заведения играли в сорк. Карты и многогранники-фигуры громко щелкали по столу, сдобренная специальными словечками брань и выкрики игроков заставляли вздрагивать делавшую вид, что работает, служанку. Канье расплатился за комнаты и поднялся наверх.
Старик алхимик, словно его звали, шел за ним, не торопясь занять собственный отдельный номер. Канье решил, что в свою комнату его не пустит; барду хотелось спать, а не выслушивать стариковы бредни.
Но пока он возился у двери с разболтанным, не подчинявшимся ключу замком, алхимик задал ему вопрос:
- Куда вы теперь пойдете?
- Зачем мне куда-то идти? - спросил Полталисмана раздраженно, ключ проворачивался в замке и мерзко скрипел, словно насмехаясь, - можно остаться здесь.
- Просто остаться - и все?
- А что я, по-твоему, должен делать? Ловить бабочек?
- Искать лекарство, - уверенно ответил алхимик Шойе.
Канье оторвался от замка.
- Я не болен.
- Боюсь, вы ошибаетесь. Бессмертие против человеческой природы. Вы меняетесь с каждой смертью, и с каждым сном - недаром считается, что сон в родстве со смертью, - но сами своих изменений не замечаете. Ваша душа умирает...
- Старик, - перебил Канье злясь, - может тебе все-таки заняться делом? Настоящим делом, а не витанием в облаках и рассуждениями о вещах, которые тебя совершенно не касаются?
- Но они касаются вас, а я хочу помочь!
- Нет, не касаются! И мне не нужна помощь! – бард на миг отвлекся от замка. Ему нестерпимо хотелось ударить старика, чьи слова приводили его в бешенство. – В тебе как и во всех остальных говорит зависть! Ты тоже хочешь стать бессмертным? Я бы на твоем месте не искал вечности, старик. Зачем она нужна в твоем-то возрасте?
Он снова занялся замком и ключ на этот раз легко и без скрипа повернулся, отпирая поцарапанную дверь. Но алхимик не ушел так просто.
- Ваша собака больна, - зачем-то сказал он.
Полталисмана вошел в комнату и огляделся. Убогая обстановка ожиданий не обманула. А собака… Он видел, что псина едва ковыляет, но не собирался беспокоиться о ней.
- Это не моя собака. А если тебя тревожит ее здоровье – ты же у нас алхимик. Сваргань для нее собачью панацею и дело с концом.
Кажется это, наконец, проняло старика. Канье услышал удалявшиеся шаги, и когда обернулся, в коридоре не было никого. Бард похвалил себя за удачную шутку, но не успел подумать о нескольких часах освежающего сна, как его уединение прервал возникший в дверях Дарра.
Оглядев комнату, он кивнул с невеселой улыбкой:
- Почти как моя. Уродливые донельзя стол, кровать и комод, застиранные шторы, останки коврика на полу, только здесь на стене картина вместо зеркала. Впрочем, разница небольшая. Смотреться в мое зеркало так же бесполезно, как и пытаться понять, что изображает твоя картина.
Дарра переступил порог комнаты барда, заставив его посторониться, и по-хозяйски уселся в убогое кресло, жалобно скрипнувшее под ним. Потом достал из кармана что-то вроде сети с торчащими во все стороны нитями и принялся то ли сплетать, то ли расплетать ее.
Канье прошел вглубь снятой им комнаты, почти неотрывно наблюдая за ловкими и точными движениями пальцев Дарры, бросил на постель походную суму. В сознании неожиданно возник тот единственный вопрос, который Полталисмана давно должен был задать этому человеку:
- Кто ты?
Дарра улыбнулся. Неведомым образом улыбка его напоминала тот самый хищный нож, который так запомнился Канье.
- Смущают мои увлечения? Человек, который одинаково хорошо делает разные вещи, скорее всего, мастер в чем-то другом. - Он встряхнул сеть, которую плел. - Я убийца за золото.
Канье не удивился.
- Меня наняли убить Принцессу Тень, - так же спокойно продолжил Дарра, - как ты, наверное, догадался, сестра принцессы не слишком довольна ее существованием. Она из тех людей, которые всегда хотят побеждать, любой ценой.
- Но ведь ты не убил Принцессу.
- Никто не любит убийц, - пожал плечами Дарра - словно это было самым лучшим ответом на вопрос Канье. - Ты убедил меня своей песней.
- В чем это я убедил тебя? – ощутив внезапную тревогу, спросил бард.
- В том, что мне надо найти другое занятие. Героем я, пожалуй, стать не смогу. - Дарра на миг отвлекся от игры с сетью, чтобы спросить: - как думаешь, сумею ли стать бардом?
Канье вдруг стало смешно:
- Это была просто песня. Слова, связанные друг с другом без особого смысла и цели. А ты принял их за Истину. Я пел для тебя, но не о тебе.
- Мне так не показалось, - качнул головой Дарра. - Я слышал твои песни. Среди них есть неплохие. Они развязывают сердце, как вино развязывает язык.
Он помолчал немного, словно прислушивался к тому, что говорило ему «развязанное» сердце и произнес:
- Хрусталь моей души, что чище родников,
Мутнеет с каждым днем от дел чужих и слов.
Но может быть лишь я тому причиной,
Что сердцу не порвать тех призрачных оков?
Руки барда сами потянулись к арфе. Потянулись, нашли, двумя привычными движениями сняли чехол. Пальцы нетерпеливо коснулись струн. Наверное, стоило остановиться, но Канье показалось забавным подыграть убийце, который, не пытаясь петь, легким намеком обозначил мелодию в своих стихах:
- Я в новый день смотрю, но вижу прошлый грех,
Себя средь развлечений и утех.
Я не боюсь сказать - пусть люди знают:
Я лишь один из них. Я лишь один из всех.

Вот так живу, скользя по острой грани дней,
Запутавшись среди своих страстей.
Пытаюсь вырваться, но разочарованье
Как тяжкий груз, меня сгибает все сильней.

Я потерял себя, мне кары не страшны,
Судьбы кривлянья и ужимки не смешны.
Иду в толпе людей, но шаг мой им не слышен,
И крик моей души - им тише тишины.
Слова… От слов убийцы у Канье неожиданно заныло сердце. И как пощечина пришло понимание – Дарра говорил вовсе не о себе, а о нем, Канье. Он упрекал его в чем-то, и в то же время жалел.
Бард положил ладонь на струны, заставив их замолчать. Дарра снова возился со своей сетью и, глядя на него, Полталисмана тоже захотелось занять чем-то руки. Чем угодно, кроме арфы.
Он поставил инструмент возле постели, застеленной мятым покрывалом, поднял суму, и небрежно вытряхнул на кровать все ее содержимое. В суме, как это водится, за время пути, накопилось много ненужных вещей. Кошелек Канье сразу же повесил на пояс, словно предполагая, что вскорости ему понадобятся деньги, и наткнулся взглядом на цветок, подаренный хозяином «Пестрого Театра». Это была самая никчемная из всех никчемных вещей, но бард взял цветок в руки, словно ничего другого ему не оставалось. Дарра наблюдал за ним с улыбкой.
- Цветок из стекла и бумаги, - сказал он, - но даже у ненастоящего цветка настоящие шипы. А шипами можно уколоться. Это общее у цветов и людей... А ты и вправду бессмертен?
- Можно подумать, ты не знаешь! - раздраженно бросил Канье.
- Ну, я видел, как ты умер, когда я просто сказал об этом - никогда еще не приходилось убивать словом! - и после этого снова ожил. Только ведь это еще ни о чем не говорит.
- Разве? Но ведь ты сам уверял Фарте, что бессмертие существует.
- Есть слова для других и слов для тебя самого. И обычно это совершенно разные слова, даже если говорят об одном и том же.
Этот странный, больше подходящей странствующему барду, чем убийце ответ, заставил Канье отвлечься от мыслей о цветке и посмотреть на собеседника. Сейчас у Дарры был взгляд убийцы – человека, который оценивал, сколько может стоить смерть другого человека и сколько стоит его жизнь. Ощущение прямого открытого и опасного взгляда понравилось Канье; душа вдруг наполнилась хищным злым восторгом, какой приходит после победы над опасным врагом.
Но что-то мешало восторгу; взгляд то и дело, как привязанный, возвращался к стоявшей возле постели арфе. Канье вдруг понял, что должен сделать. Он взял арфу, стараясь не смотреть на нее, и, подойдя к Дарре, протянул ему инструмент:
- Забирай. Если хочешь стать бардом, тебе пригодится.
Дарра взял арфу и этим словно признал себя побежденным. Довольный собой, Канье вышел вон.
Хотелось избавиться и от цветка. Дверь комнаты Ясинь была приоткрыта; Канье недолго думая, вошел.
Девушка сидела у окна, пододвинув к нему кресло. Канье подошел и положил цветок на подоконник тем жестом, каким ребенок возвращает на место вещь, которую он не должен был брать.
- Такой красивый... – сказала девушка, беря цветок. - Красивый, как жизнь.
- «Жизнь прекрасна, - вспомнил Канье слова из легенды, - но красива ли она?»
- Ничего нет красивее. Только любовь... Или сказка... Так случилось, что один человек родился совсем без сердца. Он не мог чувствовать ни печали, ни радости и хотя такая жизнь вполне устраивала его, глядя на других людей, осознавал свою неполноту. Тогда он попросил Богиню Жизнь: «Дай мне то, что есть у всех, но чего нет у меня». Богиня исполнила его просьбу - собрав по всему свету осколки, обломки разбитых сердец, она сложила их вместе и сделала сердце для бессердечного человека. Оно получилось удивительным, пестрое, словно сшитое из лоскутков одеяло, и живое, чувствующее. Конечно, лоскутное сердце, как и любое другое, давало человеку чувствовать не только радость, но и печаль - и то и другое он принимал как дар. И вот однажды человек с лоскутным сердцем встретил человека, сердце которого было разбито. Разбитому сердцу не хватало одного маленького кусочка, и это делало его владельца несчастным. Человек с лоскутным сердцем захотел помочь ему так сильно, как не хотел еще ничего и никогда. Недолго думая, он отдал тому человеку частичку своего сердца. И случилось чудо – разбитое стало полным, и несчастливый сделался счастливым. Но ведь на свете ни один человек, у которого не хватает частицы сердца. Поэтому так происходило снова и снова – человек с лоскутным сердцем делился им с другими, и сердце не убывало, сколько бы он ни раздавал. В этом весь секрет - сердце может разбиться, но когда делишь его между многими, оно остается целым.
- Так могло бы произойти и на самом деле, - улыбнулся Канье, отчего-то вдруг ощутив себя братом подле любимой младшей сестры, - ничего волшебного нет в том, чтобы делиться сердцем. Мы делаем это каждый день, даже не замечая. И каждый день сердца разбиваются, рассеивая по миру осколки.
- Волшебство в сказках не такое, как в жизни, - то ли согласилась с ним, то ли возразила ему Ясинь. – Помнишь, я говорила тебе, что заколдовала сама себя? Это правда. А чары мои такие - я запретила себе любить, закрыла сердце, из страха... Когда я была ребенком, в моем городе жила колдунья, и я и мои товарищи любили дразнить ее. Так однажды мы, дети, бежали за ней по улице и кричали: «Сердце из камня, сердце из камня!» «Каменное сердце» - так называли ее взрослые, которые боялись колдуньи, хотя она никому и никогда не вредила. Колдунья вдруг остановилась и, обернувшись, посмотрела мне в глаза, словно там, на улице, осталась только я. «Сердце из камня, - сказала она, - может любить. Но мертвое любить не может. Берегись любви, девочка». И я решила, что эти слова - пророчество, обещающее мне гибель от любви. Поэтому я окружила свое сердце стеной, чтобы спасти от любви. Но теперь это неважно. Чары пали, сердце открыто... Оно не только открыто, но и полно́, - девушка улыбнулась, - я плохо понимала, от чего отказываюсь.
- Почему же ты не осталась с любимым? - спросил Канье, чувствуя неожиданную неловкость.
Ясинь подняла на него немного удивленные, немного грустные глаза.
- А я осталась.
И Канье понял. Понимание пришло с болью - сердце рвануло так, словно кто-то протянул когтистую лапу и попытался вынуть его из груди барда. Он согнулся пополам, но тут же боль отпустила, оставив на память о себе жажду, от которой у него потемнело в глазах.
- Пить... - прохрипел он, хватая со столика кружку - пустую оловянную кружку - и сминая ее в скрюченных пальцах.
Ясинь метнулась к стоявшему в стороне кувшину, схватила его и поднесла Канье. Он вцепился в кувшин не только руками - зубами, едва не откусив глиняный край и пил, пил с непостижимой жадностью теплую, странную на вкус воду.
Жажда отступила. Канье вытер лицо и губы ладонью, а мокрую ладонь об одежду. Ясинь смотрела на него с жалостью и любовью.
Сердца коснулся отголосок боли, словно намекая, и Полталисмана понял намек. Он поставил кувшин на пол и молча вышел из комнаты влюбленной в него девушки, рядом с которой ему становилось худо.
Идти к себе не хотелось - да и вообще ничего не хотелось. Полталисмана начал спускаться по лестнице в нижний зал. За одним из столов все еще играли в сорк. Бард подошел.
- Шелест!
- Двойной шелест!
- Рог изобилия!
- Горизонт! - перекрикивались игроки. Двое из них были пожилыми, двое молоды, один из молодых - лыс как яйцо. Канье знал, как играют в сорк, но специальных словечек не понимал.
Ему вдруг нестерпимо захотелось играть. Один из пожилых положил карты на стол и метнул в общую кучу свой набор многоугольников-фигур.
- Откупаюсь, - сказал он и, вытащив из-за пазухи кошель, бросил в кучу раскрашенных деревяшек монету. Больше он не играл, лишь наблюдал за игроками, как и Канье. Кроме них четверых, Канье, и слуги у гостиничной стойки в зале никого не оказалось. Вторым проиграл лысый. Оставшиеся – пожилой, одетый в шитый серебром костюм и светловолосый юноша с кривоватой улыбкой, играли молча - ни специальных слов, ни брани. Канье снова ощутил странное и приятное чувство, похожее на то, что испытал от взгляда Дарры, только теперь оно стало сильнее и, может, потому бард узнал его - азарт. Оба игрока были необычайно хороши; Полталисмана, мало смысливший в игре, судил об этом по тому, как быстро они принимали решения. Наконец, пожилой опустил руку с картами, и пододвинул свои многоугольники молодому.
- Все, откуп.
- Три золотых, как договаривались, - напомнил молодой.
- Это всего лишь золото, - проигравший расстегнул кошель, отсчитал три ярких золотых, шлепнул их на стол и пододвинул к молодому. – Однажды я видел человека, который поставил на кон свою жизнь.
Канье словно тряхнуло. Играть на жизнь, играть с жизнью...
- Слышал я о таких играх, - усмехнулся молодой, загребая монеты и выбирая из горки раскрашенных деревянных пластинок-фигур остальной выигрыш, - только здесь нет глупца, который пожелает рисковать собой. Хотите сыграть, господин? - окликнул он Канье.
- Хочу, - бард отодвинул стул и подсел к столу. - Какая здесь ставка?
Молодой покосился на слугу у стойки.
- Здесь нет ставок, господин. Мы играем на интерес. А деньги... деньги мы потом возвращаем друг другу. Ведь так?
Трое его товарищей кивнули, хотя победитель не тропился возвращать им проигранное.
- У меня с собой есть немного «интереса», - сказал Полталисмана, и положил на стол свой кошель.
- Тогда милости просим, - пригласил игрок. - Медь? Серебро?
- Всего понемногу, - соврал Канье. В кошеле было по большей части золото.
По его просьбе, барду напомнили основные правила - как сочетаются между собой карты и многогранники, какая фигура сколько стоит и что дает игроку, как играть вообще без карт - одними многогранниками-фигурами. Бард заметил взгляды, которыми обменивались игроки – узнав, что он новичок, они рассчитывали как следует проветрить ему карманы. Но Полталисмана было все равно.
Канье, как и любой бард, имел отличную память, но ему не хватало опыта, а без него он неизбежно начал проигрывать, пусть и не сразу. Азарт все возрастал. Игроки вначале осторожничавшие (игры на деньги вне игорных домов были запрещены) увидав первый золотой из кошелька Канье, быстро забыли об осторожности. Только пожилой в шитом серебром костюме, играл очень сдержанно, время от времени посматривая на барда. Деньги в кошельке все убывали; когда последняя монетка уплыла в руки лысого, игра остановилась.
- А вы неплохо играете, господин, - сказал победитель с редкой иронией.
- Чуть лучше, чем совсем плохо, - верно оценив подтекст иронии, согласился Канье, - жаль, что денег у меня больше нет.
Он и вправду жалел - азарт, этот голодный зверь, нестерпимо грыз его, и в этом уже не было ничего приятного. Наверное, если бы не закончились монеты, Канье так и не смог бы остановиться. Впрочем, он ведь играл не ради выигрыша - а ради того, чтобы сделать в конце концов особую ставку.
- Интерес бывает разный, - сказал пожилой в вышитом костюме. Он взял в руки карты и перетасовал их очень быстро и очень красиво. – Делайте свою ставку.
Полталисмана ощутил будоражащее волнение.
- Жизнь, - сказал он, - я ставлю свою жизнь.
- А я, значит, ставлю свою, - легко согласился старик. Остальные трое не торопились присоединяться к игре.
- Думаю, нет смысла играть в сорк на таких условиях. Вы проиграете непременно, а предсказуемость результата делает игру неинтересной. Поэтому я предлагаю сыграть в «листву». Правила нужно объяснять?
- Не стоит, - качнул головой Канье, - я знаю их. Колода делится на две половины, одна для меня, другая для вас. Каждый в течение всей игры тасует свои карты не более трех раз и на стол выкладывает по одной верхней со своей части колоды, при этом старшая накрывает младшую. Накрытые карты уходят в колоду накрывшего, и так продолжается пока все они не окажутся в руках одного человека. Это и считается победой. В «листве» от игрока ничего не зависит.
- Верно. Итак?
Полталисмана кивнул. Старик еще раз перетасовал колоду, и разделил ее пополам, не считая карт. Канье тоже не стал считать.
Первые три карты накрыл он. Потом Полталисмана перестало везти; он выкладывал на стол мелочь, а его соперник - исключительно крупные карты. Канье перемешал колоду в первый раз, но мелочь продолжала идти валом. Второе перемешивание на какое-то время помогло, поместив сверху карты покрупнее, и все равно старик уверенно выигрывал и его часть колоды все полнела. Канье перетасовал карты в последний раз, когда их осталось не больше десятка. От азарта вскипала кровь, но постоянное ощущение остроты ситуации выматывало. Когда он начал, наконец, выигрывать, снова, снова, и снова накрывая своими карты соперника, старик впервые перемешал свою колоду. И начал брать верх. Последние две карты, оставшиеся на руках у Полталисмана, оказались самыми мелкими в колоде. Он положил их на стол лицом вверх.
- Я проиграл.
Старик смотрел на него с интересом.
- Пойдем, - поднимаясь, сказал он, - подышим воздухом.
Они вышли из гостиницы - старик-победитель, Канье, трое игроков, за всю игру не сказавшие ни слова - и неторопливо пошли по улице, освещенной зажженными по вечерней поре фонарями. Канье не злился и не тревожился. Азарт игры все еще бурлил в его крови, постепенно сходя на нет. Вместе с ним уходило и то, что поддерживало в нем внезапно проснувшийся интерес к жизни...
Бард поежился от вечерней прохлады, которую вдруг ощутил. Прохладой веяло от реки текущей под мостом, на котором они остановились. Канье глянул вниз, наклонившись над каменным парапетом моста, но увидел только темноту.
- Прыгай, - сказал старик. - Здесь глубоко, но течения почти нет, и ты сможешь выплыть. Может, поборовшись за жизнь, ты поймешь что она - настоящая ценность, и больше не будешь ставить ее на кон.
Бард ощутил, как гнев заливает краской его лицо. Старик просто решил проучить его, поучить жизни, словно имел на это право! Притворяясь азартным игроком, принимая ставку Канье, он просто насмехался над ним. Сжигаемый гневом и стыдом, Канье вспрыгнул на парапет, ограждавший мост, и шагнул навстречу реке, что дышала прохладной влагой в лицо городу.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 06:00 | Сообщение # 14
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
14

Вода оказалась холодной. Канье погрузился почти до самого дна и рванулся вверх, сквозь ледяную толщу воды, давящую со всех сторон. Вместе с теплом из тела уходила жизнь, сердце замирало, все труднее и труднее становилось заставлять мышцы работать. Задыхаясь, бард всплыл на поверхность, и жадно глотнул показавшегося ему горячим воздуха. Борясь за жизнь, он греб немеющими от холода руками, держа к освещенному фонарями берегу. Старик посмеялся над ним, но от этого Полталисмана только сильнее хотелось выплыть. Выплыть и снова пойти играть на жизнь, потому что это - его жизнь, и он мог поступать с ней как пожелает.
По воде плыли желтые осенние листья; один из них прилепился к щеке Канье и оставался там, пока бард, обессилев, снова не погрузился с головой. Выплыть ему на этот раз удалось не иначе как чудом, потому что сил уже не осталось вовсе, только злость и упрямство. Когда до берега осталось совсем немного, от холода свело ноги, и он плыл, отчаянно гребя руками, таща против течения бесполезный груз немеющего тела. Легкие горели, в рот то и дело заливалась вода. Потом Канье ощутил, что цепляется за дно онемевшими ногами. Грести стало невозможно, и по мелководью пришлось ползти, хватая руками песок и гальку, тащить тело дальше, дальше, туда, где нет ледяной воды и слабого, но упорного течения.
Он выполз на берег и лег, задыхаясь и трясясь. Насквозь промоченная одежда крала последнее оставшееся в теле тепло. Канье полежал, успокаивая дыхание, и сумел кое-как сесть. Ему повезло - противоположный берег был высок и крут в отличие от этого, выбранного наугад. Двигаться не хотелось, хотелось закрыть глаза и сидеть так, сжимая руками трясущиеся от холода плечи, постепенно переставая чувствовать, как все медленнее и медленнее течет по жилам кровь...
Но он не хотел умирать.
Канье снял и выжал одежду, а потом снова одел ее; на большее сил не хватило. Устав сидеть, он лег на бок, подтянув колени к животу. Глаза наполнились слезами; соленая влага обжигала заледеневшую кожу лица. Канье плакал от жалости и злости - жалея себя и мир, от которого по-настоящему ничего не хотел, и злился на мир и на себя - за смерть и за бессмертие. Он менялся, переставая нуждаться в пище и еде, в человеческом общении, в чужой любви, от которой сердце его сводило спазмом, и в сочинении песен. Песни? Ему не нужно больше писать их - простые и глубоко-личные, исповедальные, смешные и строгие, сокровища его души. Любовь? Может, это было самым прекрасным и самым пронзительным в его жизни. Ясинь любила его так сильно, что не боялась потерять жизнь из-за любви, но он не мог принять ее. Общение? Он никогда не представлял себя отделенным от других людей - от всего остального мира! - а теперь отделен навсегда. Когда-то у него было множество друзей и желаний - теперь он ничего не имел и ничего не хотел.
Беспомощный, жалкий он плакал на берегу, одинокий как никогда. Только слова не оставили его... Нельзя сразу перестать быть бардом, даже если вдруг начинаешь желать этого.
Он прислушался к своему внутреннему миру, всегда полному звуками. Что там - неужели пустота - то, чего он всегда страшился и с чем боролся, нанизывая слова на нить песен, а песни - на нити сердец?
Слова нашлись - странные, разрозненные и почти бессмысленные. Канье обрадовался им и начал повторять тихо-тихо, как человек в отчаянной крайней нужде повторяет молитву:
- Под этим небом нет врагов,
Есть лишь чужие.
Но что нам, если весь наш мир таков,
И мы - такие?
Зачем нам эти пресные слова –
Любовь, разлука?
И счастье, что не вечны мы. «Всегда» –
Не свет, а мука.
И если ты не знаешь, то узнай -
Любая сила,
Перехлестнув через последний край,
Предаст что было,
Потоком схлынет, и оставит жить
Пустым, незрячим
Шальное сердце, что могло любить,
Случись иначе.
Но разве так не сказано уже -
Любовь - не сила?
Жизнь сладкой без нее бы быть могла,
А с ней - горчила.
Чего ты ждешь? Порви тугую нить
Любви и боли.
Не хочешь? Значит, так тому и быть.
Твоя лишь воля.
Так говорят, что Слово было здесь
Началом света.
Но тот, кому до света дело есть,
Не верит в это.
Под этим небом нет подобных слов
Ни в снах, ни в книге.
Пусть сердце произносит в нас «любовь» -
Мы слышим - «гибель»...
Так он шептал, и плакал в тишине, ощущая, как начинает развязываться тугой колючий узел в его душе. В этом узле словно прятался какой-то таинственный свет, о котором Канье узнал, лишь потеряв его... Но слов не хватило, или просто узел был слишком тугим...
Странное оцепенение овладело бардом, когда слова иссякли - оцепенение человека который осилил полдороги и понял, что вторую половину ему не пройти. Полталисмана закрыл глаза и погрузился в глубокий, похожий на обморок сон.
Его пробудило солнце. Канье поморщился; свет бил в глаза, и это раздражало. Но солнце и согрело его. Полталисмана огляделся, и встал. Он отдохнул, вот только тело, слишком хорошо помнившее купание в ледяной воде, было словно чужим. Бард подумал, может ли заболеть, и поморщился при одной мысли о сопливом носе, чихании, кашле, примочках, микстурах и прочем. «Лучше уж сразу умереть...» Широкая каменная лестница, подступавшая к самой воде, вывела его на улицу. Течение реки отнесло его от моста не очень далеко. Канье сориентировался, в какую строну идти, чтобы вернуться в гостиницу, и отправится вверх по улице. Одежда, подсохшая за ночь, неприятно натирала тело, редкие по раннему времени прохожие таращились на Канье - наверное, выглядел он неважно. По крайней мере, лицо его должно быть жутким - он вспоминал ночную истерику, исступленные слова, которые бормотал и беспричинные слезы и готов был снова прыгнуть с моста, от стыда за нелепые и глупые метания, переживания и чувства.
До гостиницы оказалось недалеко; уже подойдя к двери, бард заметил лежавшую у стены собаку. Канье подошел, сам не зная зачем; собака, увидав его, оскалилась, обнажив клыки, но потом, словно узнав барда, тихо проскулила и замолчала, тяжело дыша и вывалив язык. Она в самом деле была больна. Полталисмана наклонился над ней, всматриваясь в потемневшую, нехорошо лоснящуюся шкуру и псина снова оскалилась. Блеснули клыки - те самые, которые однажды уже впились в горло барду. Собака наверняка наглоталась его, Канье, крови. Не поэтому ли она излечилась от бешенства? Не кровь ли бессмертного принесла ей исцеление - кажется, лишь на время? Бард внял предупреждению и отошел. Так или иначе, он не собирался во второй раз подставлять горло этой никому не нужной псине.
Он хотел только одного – дойти до своего номера и лечь спать. Дверь в комнату была прикрыта, а не заперта, но это не обеспокоило Канье – воров он не боялся. В самой комнате, по счастью его никто не ждал, из-за окна, выходившего на задний двор гостиницы, доносилась отчетливая химическая вонь – наверное, старик все-таки занялся делом. Бард стянул с себя сырую одежду и забрался под одеяло.
Но уснуть не вышло; напрасно он ворочался с бока на бок больше часа. За это время одежда, развешенная у очага, успела высохнуть, а его гнев на самого себя поутихнуть. Поняв, что уснуть не выйдет, Полталисмана встал и, одевшись, решил пойти прогуляться. Нет, не прогуляться. Ему хотелось снова сыграть, погрузиться в будоражащий азарт, но в зале не было уже ни одного из игроков, а, кроме того, Канье проиграл накануне все свои деньги.
В коридоре он едва не столкнулся с идущим ему навстречу Даррой.
- Деньги есть? – спросил Канье прямо.
- А тебе зачем? – с усмешкой спросил Дарра.
- Я проигрался.
Убийца сунул руку за пазуху, достал кошель и бросил его барду.
Полталисмана поймал, кивнул, благодаря, и повернул к лестнице ведущей вниз. Он знал, что сделает с этими деньгами.
Во дворе гостиницы Ясинь возилась с собакой – мазала ей бока какой-то мазью отчетливо пахнущей так же, как сквозняк с заднего двора гостиницы. Псина изредка порыкивала, но укусить не пыталась. Полталисмана равнодушно прошел мимо. Он собирался найти игорный дом.
Ночное купание не прошло даром, просто бард не сразу заметил, что лицо его полыхает жаром, в горле дерет, и он то и дело начинает кашлять. Хотелось пить - так сильно, что он готов напиться из ближайшей лужи, глаза слезились, но и без слёз он видел все сквозь какую-то пелену - нечетким и странным. Улица становилась похожей на бредовый сон, земля под ногами то прогибалась, упруго пружиня, то жестко отталкивала от себя попирающие ее подошвы, и тогда Канье едва мог удержать равновесие. Какой-то человек подошел к нему и что-то спросил тоненьким невыносимо-пронзительным голоском. Звук ударил по сознанию с безжалостностью палаческого топора; разрубленный, искалеченный мир закричал от боли и бард тоже закричал, и тотчас милосердная темнота пришла к нему на помощь, спрятав его под своим мягким непроницаемым плащом.

Очнулся он в светлой просторной комнате со множеством лежанок, лишь три из которых были заняты. По особому запаху и по пиктограмме, вырезанной на спинке его лежанки – ладони, на которую присела бабочка - Канье определил, что находится в помещении гильдии целителей. Полталисмана оказался раздет до белья, но чистая и сухая его одежда висела тут же на небольшой стойке, а рядом на столике лежали все его вещи. Глаза болели, руки и ноги словно одеревенели, но сердце наполняло глубокое и сильное чувство, очень близкое к счастью...
- Эй, ты как? – спросили его с соседней лежанки.
Канье повернул голову и увидел мальчишку, закутанного так, что под одеялами едва угадывалось человеческое тело. Тонкая рука лежала поверх покровов и казалась страшно худой, но мальчик улыбался. Барду вдруг стало удивительно приятно, что он тут не один, а лицо мальчишки, исхудавшее от болезни, показалось симпатичным до слез.
- Да ничего, - Полталисмана закашлялся.
- Все так говорят, - проворчали с лежанки, стоявшей у окна, старческим голосом, ломким, как осенние листья, - да только ты бы сюда не попал, если бы с тобой все было «ничего».
Когда Канье смог сфокусировать взгляд больных глаз на его обладателе, он увидел не пожилого, а молодого мужчину лет тридцати. Мужчина полулежал, подложив под спину подушку и читал книжку со множеством закладок, иногда делая надписи на полях красным карандашом.
- Ну, рассказывай, - нетерпеливо попросил мальчишка.
- О чем? – удивился Канье.
- Как ты здесь оказался.
- Понятия не имею. Шел по улице и… Наверное, упал и отключился.
- Голодный обморок, - даже не поворачивая головы, констатировал мужчина, - или мозговой спазм.
Мальчишка ухмыльнулся:
- Он всем приписывает мозговой спазм, потому что сам сюда попал из-за него...
- И не стыжусь этого, - громко сказал мужчина, - мозговой спазм может случиться только у того, кто имеет мозги!
Канье не знал, что такое мозговой спазм, но слова мужчины показались ему очень смешной шуткой. Он засмеялся бы, если бы не кашель. Но ни кашель, ни жар, сжигавший тело, не мешали переполнившему барда необъяснимому восторгу. Для радости и счастья не было ни одной причины; задумавшись над этим, Полталисмана понял - с ним происходит что-то еще, и это что-то сильнее болезни.
Мальчишка говорил – кажется, рассказывал, как он сам попал к целителям, но Канье улавливал из его рассказа лишь отдельные слова:
- Ну, я и говорю – «я тебе живой человек, а не кукла!»...
Живой! Это слово сначала ударило как пощечина, а потом словно погладило, утешая. Он живой человек, и он ощущает себя живым! Бессмертное безразличие растворилось в жаре болезни. Это была вовсе не догадка, а уверенность.
- И как сегодня чувствуют себя наши пациенты? – спросил глубокий сильный голос, нарушивший раздумья барда.
По палате шла статная женщина в серо-голубом платье целителя, сопровождаемая молоденькой девушкой с подносом, заставленным странной формы склянками, стаканчиками не больше наперстка и непрозрачными флакончиками. Как она ухитрялась удерживать все это позванивавшее от каждого шага добро в равновесии - загадка. Волосы девушки были коротко острижены и заправлены под серо-голубую повязку, а огненно-рыжие кудри женщины-целительницы собраны в пучок и заколоты шпильками, которые, казалось, едва удерживали это богатство. Канье залюбовался восхитительным цветом ее волос, необычайно ярким и чистым.
Человек с книжкой немедленно начал жаловаться:
- Я уже здоров, госпожа! Мне давно пора приниматься за работу, а я лежу здесь и...
- И работаете, - сказала целительница, с улыбкой кивнув на испещренную заметками книжку.
- Разве это работа? Я просто не хочу терять навык. Когда же, наконец, вы отпустите меня домой?
- Когда вы перестанете просить об этом. Дайа, займись господином.
Девушка утвердила поднос на столике возле лежанки мужчины с книжкой и «занялась» им - стала ощупывать, обстукивать и выслушивать его жалобы.
Целительница подошла к мальчику и склонилась над ним.
- Ты сегодня спал, Мири?
Мальчик кивнул.
- Кошмаров не было? Судорог? Тошноты?
Вопросы сыпались один за другим, мальчик отвечал; кажется, у него болели почки. Госпожа целительница подозвала Дайю, маявшуюся возле продолжавшего на все жаловаться мужчины-пациента, и наказала ей, какое лекарство дать мальчику.
Потом очередь дошла и до Канье. Его целительница спросила только об одном:
- Сколько времени прошло с тех пор, как вы искупались в ледяной воде?
- Около суток, - ответил он, не удивляясь, опытной целительнице, конечно, ничего не стоило определить, каким способом он заполучил весь букет «удовольствий» тяжелой простуды.
В течение получаса целительница осматривала его, переворачивая с боку на бок, слушала сердце, массировала шею, простукивала грудь, потом собственноручно приготовила в небольшой пиалке лекарство, смешав порошки и жидкость из нескольких флаконов с подноса Дайи.
Пока она делала это, Полталисмана снова одолел кашель; он не мог остановиться даже после того, как целительница напоила его пахнущей мятой жидкостью, от которой горлу стало легче. Когда приступ прошел, врачевательница отставила в сторону пиалку с уже приготовленным лекарством и сделала другое.
- Придется применить крайние средства, - сказала она очень спокойно. - Вы хотите поправиться?
- Конечно, - кивнул бард.
- Отлично, - она ободряюще улыбнулась. – Ваши лекарства будут самым горькими, вам придется есть - даже через силу - пять раз в день, много спать, дышать паром и дымом трав, лежать под одеялом, намазанным горячей мазью и потеть так, что постель промокнет насквозь, делать дыхательные упражнения и вытерпливать не самый мягкий массаж. Но если вы хотите выздороветь, то будете послушным.
- Буду, - пообещал Канье, утомленный осмотром.
- Так. Дайа, запомнила состав? – девушка кивнула, - через каждые два часа давай ему это, но если уснет, не тревожь. Принеси куриного бульона и горячего молока с медом и накорми его. Пока все.
Целительница удалилась, а девушка по имени Дайа осталась и принялась поить Канье лекарством с ложечки, таким горьким, что бард едва мог глотать; в горле словно поселился еж, который расправлял иголки при каждом глотке. Кое-как Полталисмана осилил те шесть ложек, которые требовалось принять. Потом девушка унесла поднос с лекарствами и принесла другой – с бульоном и кружкой молока.
- Вы должны поесть, - сказала Дайа.
Канье вспомнил, что случилось с ним, когда он принимал пищу в последний раз, и попытался возразить:
- Я не голоден, милая госпожа.
- Спорить не нужно. Нужно кушать, - девушка поднесла к губам барда ложку с бульоном, и ему пришлось есть. Но он ни на мгновение не пожалел об этом; вкус у бульона был неземной. Канье наслаждался каждым мгновением, когда ощущал на языке горячую ароматную похлебку и даже еж в горле не умалял наслаждения.
После этого он уснул, и видел удивительные, красочные сны о счастье и любви.
Канье проснулся ночью; за окном темно, мужчина-пациент и мальчик уже спали, но у двери на столике горела приглушенным светом масляная лампа. Жар в теле немного поутих, очень хотелось есть, и радость все еще переполняла сердце и душу. Полталисмана вспомнил свой сон; видения прекрасны, но жизнь-явь – ничуть не хуже. Правда там, во сне, он, кажется, был влюблен.
Канье беззвучно засмеялся; он и теперь влюблен – без памяти влюблен в жизнь. И еще... ему снилась Ясинь; это ее он любил во сне. И наяву – тоже.
Понимание этого принесло ему сначала удивление, а потом радость. Ночь словно бы осветилась этим пониманием, лампа на столике у двери казалась тусклой в сравнении с этим светом. Он вызвал в воспоминаниях образ девушки – темноволосой и синеглазой, с тонкими красивыми руками и голосом, нежным как рассвет. «Нет никого на свете прекраснее тебя, - шепнул он, - любимая, любимая...» Бард снова закашлялся и пришлось уткнуться лицом в подушку, чтобы заглушить кашель и не разбудить остальных пациентов. По счастью, кашель быстро утих и Полталисмана мог снова думать о той, которая была ему дороже всех на свете... Как бы он описал ее в стихах, как бы спел о ней – для нее и для всего остального мира!.. Он вспомнил, что Ясинь тоже любит его – и это подняло душу на вершину счастья почти невыносимого, невозможного для человека.
Но была во всем этом и тень какой-то неясной тревоги. Канье решил разобраться с ней здесь и сейчас и спросил себя: «Ну что еще? Что случилось?». Ответ пришел в виде близкого собачьего воя. Голос псины - словно голос далекого друга, зовущего на помощь из темноты. Полталисмана вспомнил свою собаку – то, как она подпевала старому скрипачу и то, что песня скрипки в тот раз была самой грустной песней на свете.
Медленно, словно яркие краски, растворяющиеся в воде, исчезали вдохновлявшие, опьянявшие его счастье, восторг и радость. Печаль воспоминания, печаль давно сыгранной мелодии отрезвила его. Радость жизни не ушла совсем; она влилась собственной струей в прохладный напиток печали и сделала его более крепким и сильным. Канье снова стал живым человеком, а не бессмертной равнодушной куклой. Жар болезни победил бессмертие; но он здесь, в палатах целителей, для того чтобы исцелиться. Значит рано или поздно он исцелится и тогда бессмертное равнодушие вернется. Если не принимать лекарства, можно лишь отдалить этот час – или ускорить его, ведь победить может и болезнь и тогда он умрет – а, вернувшись к жизни, скорее всего снова будет холодным и бесчувственным.
Канье не хотел этого; но что он мог с этим сделать?
Собака провыла снова - ближе, чем в первый раз. Потом замолчала и когда вой повторился, Полталисмана узнал свою собаку и понял, что она где-то совсем рядом.
Это подтолкнуло его, заставило подняться с постели. С трудом преодолевая слабость и головокружение, путаясь в собственной одежде, он кое-как натянул на себя рубашку, штаны и куртку, обулся, пережив жестокий приступ головной боли, едва не унесший сознание. Пересидев головокружение и боль, он встал, взял со столика свой кошелек и подошел к окну; собака больше не выла, словно поняв - в этом теперь нет нужды.
Бард оглянулся на дверь палаты. Можно выйти в коридор, и попытаться прокрасться к двери... Но он не сумел бы сейчас красться, разве что ползти. К тому же в коридоре можно встретить ночную сиделку или одного из целителей, работа которых не заканчивается с заходом солнца.
Канье осторожно отворил раму окна. Вечерний воздух был прохладен и свеж; от первого глотка его Полталисмана чуть не задохнулся, легким стало больно, но потом боль отступила, и пришло наслаждение. Он взглянул вниз. Первый этаж; если забраться на подоконник и спрыгнуть, то густая трава под окном смягчит падение. Бард с большим трудом пододвинул к окну скамейку – и на том его силы иссякли. Он посидел немного, и с упрямством поэта ищущего рифму к слову, не имеющему рифмы, полез на подоконник. Неосторожно задетая рама хлопнула. Во второй раз он едва не высадил локтем стекло и здорово ушиб руку, но все-таки смог сесть, свесив ноги по другую сторону подоконника. Прыгать было страшно, но он прыгнул. Трава оказалась мягче, чем руки любимой матери.
Барду пришлось лежать в ночной росе, пока не появились силы встать. Горло словно драли изнутри невидимые когти; с трудом он подавил рвущийся наружу кашель и заковылял к ограде дома целителей, освещенной укрепленными на ней фонарями.
Дрожь сотрясала тело, и кашлять хотелось все сильнее. Полталисмана вышел через калитку в ограде на полуосвещенную улицу. Собака ждала его за воротами гильдии. Выглядела она ужасно – глаза сочились гноем, бока тяжело вздымались и опадали, точно псина долго-долго бежала, спасаясь бегством от врага – того единственного, от которого нельзя убежать, шерсть облезала клочьями с покрытой язвами шкуры. Враг-Смерть уже догонял ее...
Канье ощутил жалость; наклонившись, он погладил псину по голове, и сказал:
- Пойдем.
У него снова закружилась голова, и кашель, наконец, прорвался из горла; бард упал на колени и долго-долго пытался выкашлять поселившегося в горле ежа, топорщившего иголки всякий раз, когда приступ кашля сходил на нет.
Еж устал первым; он спрятал иголки и притих и Канье смог встать.
Собака отошла на несколько шагов и стала, словно ожидая - пойдет ли он следом. Бард понял. Есть на свете место, куда больная псина должна отвести его; если это так важно для нее, должно быть, разменивающей последние часы жизни, то для него, разучившегося умирать, тем более.
Двое больных шли по улице, темной и пустой, и один из них вел за собой другого. Полталисмана едва поспевал за собакой, семенившей на больных заплетающихся ногах, спотыкался и останавливался даже чаще чем она. Он не знал, куда зовет его псина. Может быть – обратно в гостиницу. Может, туда, где его ждут старый алхимик, Дарра-убийца и Ясинь. Он вдруг улыбнулся; Ясинь, девушка, которая его полюбила... Ему хотелось увидеть ее больше всего на свете, даже больше чем снова стать человеком, исцелившись от бессмертия, как от болезни. Канье надеялся, что у него хватит времени хотя бы на то, чтобы сказать ей слова сердца.
Становилось все темнее – редкие на этой улице фонари сошли на нет, и Канье слишком поздно понял, чем грозит ему путешествие в темноте. Вернее – кем.
Их было четверо и они никуда особенно не торопились. Жертва одна – не считать же собаку, больную или пьяную, которая, увидав вынырнувших словно из ниоткуда четверых, оскалила желтые клыки.
- Господин заблудился? – спросил один, поигрывая ножом. Канье вспомнил Дарру, обычно, обыденно произнесшего «Я - убийца за золото». Эти слова производили куда более сильное впечатление, чем угрожающие интонации «ночного брата».
- Господину помочь найти дорогу? – сказал тот же человек. – И может тогда господин наградит своих проводников, поделившись с ними тем, что есть у него, но нет у них?
Канье отступал, пятился, пока не наткнулся спиной на стену. Собака отступала тоже, глухо рыча. Барду не чем было защититься, да он и не смог бы, а договориться с подобными людьми – даже отдав им все, что они требуют, невозможно. Такие отнимают у человека не только деньги и одежду, но и жизнь ради собственного удовольствия.
Стоять вдруг стало невыносимо тяжко. Склоняясь все ниже, Полталисмана опустил руку на холку оскалившейся собаки, точно она могла поддержать его, и сам оскалился, как она. Безнадежно. Он умрет сейчас, и собака умрет тоже. Он - на время, она - навсегда...
Негромкий звук он воспринял не сразу – только после того как звук повторился и двое из стоявших напротив него «ночных братьев» упали на землю. Потом упал еще один. Четвертый, тот, который говорил с Канье, отпрыгнул в сторону, сделал движение мгновенно выхваченным из ножен кривым клинком, одновременно посылая в полет нож. Нож бесследно канул во тьму, клинок со звоном отскочил от другого клинка.
Канье не понимал что происходит. От вглядывания в темноту у него снова заслезились глаза. Он пытался проморгаться или вытереть слезы и слушал, слушал мягкий, какой-то приглушенный, словно звук доносился из тумана, звон клинков, Потом звон стих. Кто-то подошел, подставил плечо почти упавшему на колени Канье и поднял его на ноги. Жалобно проскулила собака.
- Пойдем, - произнес голос и Канье узнал его. Дарра, убийца за золото, спас его от других убийц.
Полталисмана собрался с силами и шагнул. Даже с поддержкой Дарры это оказалось невероятно тяжело, словно темнота обратилась в густой кисель и не желала пропускать его сквозь себя. Он смотрел вниз - сил держать голову не было тоже - и на земле видел четыре неподвижных тела.
- А они? - спросил он.
- Не думай о них. Думай о себе.
Через несколько шагов оказалось, что сил на то, чтобы думать, нет тоже.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Воскресенье, 25.09.2011, 06:01 | Сообщение # 15
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8782
Награды: 167
Репутация: 159
Статус: Offline
15

Каким чудом они все же добрались до гостиницы – не той, а совсем другой, он не мог бы объяснить. Это была даже не гостиница, а просто ночлежка; выпив поднесенную Даррой воду и полежав немного на широкой занозистой лавке Канье, наконец, смог задать вопрос:
- А где?.. – кашель прервал его, но Дарра понял.
- На утро после того, как ты ушел и не вернулся, старика забрала стража по обвинению в отравлении. Мы с девушкой назвались его родственниками и потому нам разрешили следовать за стражей в судебную палату. – Дарра едва заметно усмехнулся. – Старику повезло, что в этом городишке есть Серый Судья. Знаешь, кто такой Серый Судья?
Канье знал. Серый Судья - человек одаренный особым талантом - в его присутствии возможно говорить только правду - а не то что ты считал правдой или хотел выдать за нее.
- И что?..
- Обвинение в отравлении сразу же сняли. Серый Судья попросил старика рассказать, как там было дело со скоропостижно скончавшимся господином Торном, пивоваром из славного города... забыл название... и уважаемый Шойе поведал о нападении бешеной собаки, и о тебе, человеке, кому эта собака порвала горло, но который не умер от этого. О твоем бессмертии.
- И Судья поверил ему?
- Судье не нужно верить, - сказал Дарра, - он узнаёт правду, когда слышит ее.
- И он отпустил старика?
- Нет.
- Нет? - удивился Канье, - но почему?
- Этого он не сказал, - произнес Дарра очень тихо, - зато попросил меня и Ясинь сделать так, чтобы ты пришел к нему, как только вернешься. К нему домой, а не в Палату Судов. Ты не возвращался слишком долго, и мы пошли искать тебя – я, девушка и собака. Нашла только собака - девушка так и не вернулась. Я сохранил для тебя твою арфу. И это, - Дарра поднял что-то длинное и колючее. Бутафорский цветок.
- Так, - мысли барда прояснились. Кажется, прибыло и сил, вот только где-то на самой границе проснувшихся чувств, он ощутил осторожные шаги возвращающегося бессмертного равнодушия. – Значит, старика не отпустили потому, что я сам должен прийти за ним. Но я никаких злодеяний не совершал. Что нужно от меня Судье? - задав свой вопрос, он сам же и ответил на него, - бессмертие.
- Именно оно, - согласился Дарра, - и я удивляюсь, как долго тебе удавалось безнаказанно щеголять бессмертием перед людьми и не привлечь к себе ничьего внимания. Теперь все изменится. Если Судья захотел знать тайну бессмертия - во благо родного захудалого городишки, конечно, а затем и всего остального мира - вряд ли ты сумеешь убедить его что тайны не знаешь.
- Но я ее действительно не знаю. Предлагаешь никуда не ходить и наплевать на старика?
- Не поможет. Возможно, страже уже отдан приказ с твоим описанием и требованием немедля привести тебя к Судье, как только ты появишься на улице. Или не отдан. - Дарра пожал плечами, - решай сам. Я бы не пошел, но я-то не бессмертен.
Канье попытался встать с лежанки и кое-как смог сделать это. Силы прибывали, но медленно, по капле и один он все равно бы не дошел. Болезнь была благословением, спасением от равнодушия, и она же - проклятьем.
Он хотел попросить убийцу о помощи, но слов не понадобилось. Дарра взял арфу и повесил ее на плечо, цветок положил в суму на другом плече и сильными руками поддержал шатавшегося барда.
- Не хочешь хотя бы дождаться утра?- сказал он.
- Ты знаешь, где живет судья? - вопросом на вопрос ответил Канье, понимающий, что утром будет поздно, потому что он перестанет быть собой. Дарра кивнул с горькой улыбкой и шагнул вместе с Канье за порог убогой комнатки.

Собака, дождавшаяся пока они выйдут из здания ночлежки, сопровождала их. По дороге обнаружился еще один повод торопиться. Дарра остановился, прислонил Канье к какой-то стене и несколько минут стоял, упершись лбом в ту же самую стену. Бард встревожился:
- Что с тобой?
Убийца оторвал лоб от прохладной стены, дернул щекой.
- Отравление. Тот последний «ночной сборщик податей» задел меня, и только Трое Богов знают, какая дрянь была на его клинке.
Полталисмана пригляделся к нему, но так и не увидел раны. Разве что рукав куртки Дарры блестел, словно мокрый.
- Тогда надо спешить. Старик может знать противоядие.
- Может да, а может, и нет. Но ощущение интересное - словно вместо крови в жилах кипяток...
- Идем, - Канье тронул его за плечо, - времени все меньше.
Он говорил и о себе, и о Дарре, о собаке, которая тоже была больна, о пропавшей Ясинь и старике алхимике, лишенном свободы...
Дом Судьи находился недалеко, и все же когда они добрались до него, уже начало светать. По пути им попадались патрули стражи, неизменно принимавшие двух пошатывавшихся ходоков за пьяных. Поскольку они не шумели и не буянили, стража их не трогала.
Здание было двухэтажным. Канье постучался в ворота и за забором, высоким как само искусство постройки заборов, залаяли собаки. Отворили далеко не сразу, после бесконечно-долгих переговоров с двумя неприветливыми стражами. Дом Серого Судьи, конечно же, охраняли – немало нашлось бы желающих освободить мир от человека со столь редким талантом.
Но хотя стражи и пропустили их и разбудили привратника или мажордома - кем там был этот желчный старик в халате, встретивший их в холле судейского дома? - но тот напрочь отказался будить господина. Гостей оставили ждать тут же в холле в глубоких удобных креслах - еще час, пообещал мажордом, и господин Судья проснется.
Канье видел, что у них нет часа, тем более двух. Дарра больше не упоминал о действии яда и ни на что не жаловался, вот только Полталисмана заметил - он старается двигаться как можно меньше, часто задерживает дыхание и не опускает век, пока глаза не начинают слезиться, словно ему больно даже моргать. Сам бард медленно, но верно, возвращался к равнодушию бессмертного.
Канье расчехлил арфу; стоявшие в дверях, присматривавшие за гостями стражи подозрительно покосились на него.
- Я не буду играть - пообещал он. Стражи не ответили.
Дарра из соседнего кресла смотрел на него. Бард положил руку на струны, коснулся той, которую ему подарили – и отдернул пальцы. Струна была холодна как лед. И еще… Он не мог видеть этого, но от струны исходило что-то вроде слабого пульсирующего сияния, от которого Канье до костей пробирало вымораживающим душу равнодушием.
- Вот секрет, - сказал он тихо, чтобы только Дарра слышал его, - эта струна. С нее все началось. Мне подарили ее в городе, странном городе... ты бы видел его! Улицы, подобные клубку змей, дома - словно гнилые зубы или изъеденные проказой пальцы. Слепые окна – солнце не может проникнуть сквозь толстые, мутные стекла. Люди... Люди - как ледяные манекены. Взгляды, которые замораживают.
- Я немного слышал о городе бессмертных, - сказал Дарра. Канье мог поклясться, что говорить ему тоже больно, но убийца за золото не хотел молчать. – Думаешь, они отдали тебе свое благословенное проклятье, чтобы ты унес его подальше? Или хотели, чтобы передал его еще кому-то?
- Хочешь, я отдам его тебе? Нет, правда, - Канье эта мысль показалась неожиданно хорошей, - ты не умрешь, пока владеешь им, а я...
Он не договорил. Дарра тихо-тихо засмеялся. В его смехе не было горечи сожаления или гнева. Так смеется человек, для которого все очень-очень просто.
- Не переживай, - сказал он, переведя дух после этого смеха. – Умерев, я перестану быть убийцей, хотя и героем не сделаюсь. Но о мертвых сам знаешь - или хорошо или никак. И еще я думаю, что струна - это твое бессмертие. Для тебя оно приняло форму струны, и мне не подойдет.
Канье молча согласился с этим. Но что делать теперь? Где-то на улице лежала больная собака, здесь рядом, с ним погибал от яда Дарра, Ясинь пропала - кто знает, не в беде ли она, не нужна ли ей помощь? - и старик алхимик томится в заточении. Все это из-за него, а первопричина лежала перед ним, натянутая между грифом и корпусом дорожной арфы. Возможно, близость струны и возвращала ему силы, убивая болезнь, а с ней и надежду... Времени и так уже почти не осталось. Жар уходил, и волнами накатывало бессмертное «все равно»...
Тишина оглушала; в самой сути своей не тишиной она была - пустотой, которую Канье ненавидел сейчас, как никогда. Он вспомнил, зачем расчехлил арфу; бард знал только один способ противиться обоим своим врагам - пустоте и бессмертию. Полталисмана закрыл глаза и представил, как играет... Играет и поет одну за другой свои песни. Это было его лекарство от всех болезней, его способ пережить страх, боль и гнев, голод и холод, его панацея и нектар, его правда. Пустота заполнялась, вечное «все равно» отступало, изгоняемое прочь, как древнее чудовище из прекрасного замка. Так он пел и играл без единого слова, без звука, пока к ним не спустился проснувшийся Серый Судья, очень высокий человек лет пятидесяти.
- Я Канье, - сказал бард, мысленно закончив последнюю песню, - тот человек, которого вы хотели видеть. Теперь, пожалуйста, отпустите старика алхимика.
Брови Судьи приподнялись.
- Отпустить? - спросил он, - разве его кто-то держит?
Он позвал слугу и приказал ему:
- Проводи этих господ в чайную комнату и приведи туда же господина Шойе. Вы завтракали? – Канье покачал головой, - накрой завтрак для троих. Я подойду через несколько минут.
Уведомив об этом своих гостей, он ушел вверх по лестнице, придерживая полы длинного халата, а слуга повел Дарру и Канье по коридору внутрь дома. Теперь барду приходилось поддерживать убийцу, чтобы он мог идти, хотя Дарра не просил о помощи. Но они двое уже очень хорошо понимали друг друга.
Чайная оказалась небольшой уютной комнаткой с удобными мягкими креслами, столиком для чаепития, и живыми цветами на окне. Слуга принес легкий утренний завтрак. Канье немного поел, а убийца просто сидел, не шевелясь, в глубоком кресле.
Первым появился старик алхимик; он кивнул барду и убийце и сев за столик, принялся есть без видимого аппетита. Шойе выглядел плохо, хотя, как оказалось, никто не держал его в тюрьме. Он постарел и сильно сдал - не за день, конечно, но за все то время, пока странствовал с Канье, просто бард увидел это только сейчас.
- Помоги Дарре, - попросил Полталисмана - почти без надежды, словно знал, что старик никому больше не может помочь. - Он отравлен и ему нужно противоядие.
- Симптомы? - настороженно спросил алхимик и Канье воспрянул - вряд ли старик интересовался бы симптомами, если бы не мог помочь.
- Кровь словно кипяток и...
Он глянул на Дарру.
- Огонь, - сказал убийца очень тихо, - словно сжигает меня изнутри, пальцев рук и ног уже не чувствую, словно они сгорели. Сначала было больно, теперь уже нет. Просто от меня остается все меньше и меньше.
- Это «песочный яд»... Но он нейтрализуется новой дозой того же яда.
- Ты не сможешь изготовить его? - спросил Канье с тревогой.
- Смогу, - старик опустил глаза, - но если я ошибся, то убью человека, как убил, быть может, господина Торна...
Канье не успел возразить - вернулся Судья; он сел за столик и дождался, пока слуга нальет всем чаю и покинет комнату.
- Я в самом деле бессмертен - сказал Канье, решивший пока не продолжать разговор о противоядии с впавшим в самоуничижение алхимиком. - Я стал таким, когда в одном городе мне подарили вот эту струну.
Он приподнял расчехленную арфу и тронул подаренную струну, обжигая пальцы холодом, а душу равнодушием.
- Можно мне посмотреть? - тут же спросил Судья.
Бард передал ему инструмент. Пальцы Судьи потянулись к струне - и прошли сквозь нее, как сквозь воздух.
- Видишь, - сказал Дарра хрипло, - как я и говорил.
- А что вы говорили? - поинтересовался Судья.
- Что бессмертие приняло форму струны только для него. И всем остальным оно в руки не дастся.
Судья немедленно вернул барду инструмент.
- Я пригласил уважаемого Шойе в мой дом, - сказал он, - потому что уверен, он может разгадать секрет бессмертия.
- Нет, господин, - сказал алхимик, - это мне не по силам. Мне ничего не по силам. Вот передо мной сидит человек, которому нужно противоядие, а я не могу дать ему его.
Судья понял старика неверно.
- Все, что есть в моем доме к вашим услугам, а если нужного не найдется...
- Не в этом дело. Противоядие - это еще одна порция яда. Если я ошибся, определив яд неверно, то человек умрет от моей руки. Но без противоядия он умрет наверняка и в этом тоже будет моя вина. – Лицо старого алхимика исказилось, словно он готов был вот-вот заплакать в беспомощной растерянности и печали. - Я не знаю, как поступать.
- Так же, как и всегда, - сказал Канье, поняв, наконец, откуда пришла безнадежность - Шойе пал духом после обвинения в отравлении. Он считал, что убил человека, которого хотел спасти.
- Это бессмысленно и опасно. Я поступил как всегда в тот раз, когда дал лекарство вам и господину Торну. Он умер недавно, а вы - почти сразу.
- Я не знаю, отчего мог умереть пивовар, но меня убило бессмертие, - удивление мелькнуло в глазах алхимика, и Канье на миг поверил, что сумеет вытащить его из бездны отчаяния, - да, бессмертие. Оно не позволило телу принять лекарство и превратило его в яд. Теперь помощь нужна не мне, а этому человеку и собаке.
- Я уже пытался лечить собаку, - сказал старик Шойе и добавил с неожиданной злостью, - я алхимик, а не целитель. И самого начала должен был заниматься только своим делом! Тогда ничего бы не случилось.
- А какое дело твое? - вдруг спросил Дарра. – нет, не отвечай пока, я знаю, что ты скажешь, и как ты это скажешь. Сейчас ты зол и растерян, и в словах твоих прозвучит правда человека растерянного и злого. А такая правда - кому она нужна?
Голос убийцы был мягким и глубоким без следа хрипа или слабости, дарованных ему отравой. Это пугало - не последние ли это минуты просветления перед тем, как яд убьет Дарру?
- Ты... - начал Канье еще не зная, что скажет, но взгляд убийцы остановил его. Отравленный и умирающий, этот человек все равно был силен - сильнее своей слабости и сильнее смерти, которая не победит его, даже забрав жизнь.
- Господин судья, ваше свойство взывать к правде действует всегда? - спросил Дарра.
- Жизнь моя и моих близких превратилась бы в кошмар, будь это так, - ответил Серый Судья.
- А могу я попросить вас применить его сейчас?
Судья не спросил, зачем, не сделал никакого жеста и не произнес ни слова. Но что-то едва заметно, едва уловимо изменилось в окружающем мире.
- Что есть алхимия? - спросил Дарра.
Старик удивленно смотрел на него.
- Алхимия - это поиск путей преобразования, превращения. Способов превратить свинец в золото, яд в лекарство, старость в молодость.
- Очень просто и очень понятно, - кивнул убийца, - сейчас я предлагаю тебе совершить одно простое превращение. Сказать правду. Твои знания до сих пор не принесли никому никакой пользы? Ты жалеешь о том, что ты алхимик и считаешь, что потратил годы впустую? Тебя все это время вели корысть и жажда славы, а не жажда знания и достижения цели? Наконец, ты сам, познававший секреты превращения, за все это время ничуть не изменился? Но, отвечая, не произноси слов. Ответь мысленно и помни - даже в мыслях ты сейчас не сможешь солгать. А потом скажи, чего ты хочешь, в чем нуждаешься больше, чем в правдивом ответе на все мои вопросы?
Шойе молчал... Нет, конечно же, он произносил мысленно свои ответы, какими бы они ни были.
- А чего хочешь ты? - спросил Судья убийцу.
Тот улыбнулся.
- Стать бардом... Хоть мне и говорили, этот путь не самый простой.
- Да уж, - ухмыльнулся Канье, ему вдруг стало весело и легко, - выбрал, так выбрал!
Дарра уже смотрел на Судью, словно ответив на его вопрос, имел теперь право знать, как бы на него ответил сам Судья.
- Я хочу, чтобы на свете всегда существовала правда, - сказал Судья. - Чтобы ей не приходилось скрываться и прятаться и люди воспринимали ее не как яд, а как лекарство.
Глаза алхимика блеснули. Каким бы ни был его мысленный ответ, он преобразил старого Шойе, вернув ему веру в себя. Теперь осталось ответить лишь одному Канье. Видя, что сделал со стариком мысленный ответ, бард тоже решил не размениваться на слова.
«Я хочу петь», - мысленно произнес он, и почти услышал, как кто-то сказал ему - «Так пой!» - как один воин говорит другому – «бей!».
Канье коснулся струн - пальцами и мысленно - раз уж он начал именно с этого – тех струн, которые были натянуты в его душе. И заиграл.
...Вечность! Если бы только он мог сделать из вечности что-то еще – взять ее и сыграть как чудесную и простую мелодию и положить на нее слова. Разве не так он делал всегда, бросая вызов пусть не бессмертию, но памяти хотя бы одного поколения, которое будет помнить его песни, если они заслуживают того? Если он может жить с бессмертием, значит, сумеет и сыграть его.
...И он уже играл ее; Канье понял это, когда распознал мелодию, что рвалась из-под его пальцев – это была та самая, которая так долго мучила его, не позволяя ни спеть, ни сыграть себя.
От точки к точке, от слова к слову,
Он шел, не зная пути иного,
Срывая голос, сердца взрывая,
Теряя веру, но жизнь спасая...
И те, кто видел, не зная правды,
Искали жадно его награды.
Ах, если б мог он ее отдать им -
Бессмертье б сбросил негодным платьем,
Всем поделился и все исправил...
Но так играют, не зная правил.
Бессмертье - ноша страшнее прочих,
С ним жизнь длиннее, и смерть короче,
И то желанно, что проклял прежде -
Метанья сердца от слез к надежде.
Слова простые, кому нужны вы?
Одни беззвучны, другие – лживы,
Одни правдивы другие - правы –
Не для наживы, но ради славы...
Так он увидел, что был незрячим:
Здесь все иное, здесь все - иначе...
Была бы песня - струна найдется
Дорога будет - идти придется.
С такою песней, с такой судьбою,
С сумою полной, с пустой сумою,
Идти, не зная простых секретов
Знать слишком много и петь об этом,
Тревогой смутной ломать беспечность,
Спасая веру, теряя вечность…
...И помимо этих слов и этой мелодии было еще что-то. Сказка, рассказанная ему Ясинь. Человек делился с другими своим сердцем... И бессмертие - оно нужно для того же - разделить его, сделать то, на что не хватит ни жизни, ни смерти.
«Возьми и сделай», - мысленно сказал он себе. Мелодия звучала - он еще не доиграл свою вечность! - и отчетливо звала идти. Канье поднялся, окинул взглядом стол и сидевших за ним. Серый Судья, человек чести и слова, человек правды. Дарра, убийца, спокойно принимавший смерть. «И не надейся, - без слов сказал ему Полталисмана, - ты не умрешь. Тебе достанется еще поколесить по дорогам и успеть пожалеть, что выбрал быть бардом». Старик алхимик - он знает, какое противоядие нужно Дарре, и сделает его, не размениваясь на сомнения... Полталисмана словно просил у всех них разрешения уйти. И они отпустили его.
Едва ступившего на улицу барда остановил взгляд собаки. Она лежала на земле у самого забора и глядела на него. Канье подошел, чувствуя стыд – он забыл о ней, о своем маленьком друге, который был с ним неизменно в течение многих дней! - и протянул руку – погладить...
Собака подняла голову и вдруг сомкнула челюсти у него на запястье. Это было не больно – словно дружеское пожатие или словно она просила его остаться, не хотела, чтобы он уходил. И так она держала его, и смотрела ему в глаза мутным взглядом, а Канье смотрел на нее.
А потом собака отпустила – как отпустили старик алхимик, убийца и Судья. Канье осторожно вынул руку из ослабевшего захвата, и, не удержавшись, все-таки погладил собаку. И почти зримо вместе с его рукой погладила псину до сих пор еще звучавшая мелодия вечности. Собака посмотрела на Полталисмана уже совсем другим взглядом.
Канье поднялся. Он знал куда идет и что ищет, не знал только – найдет ли.

Она ждала Канье в небольшом переулке, куда вела его сегодня ночью больная собака. Прохожие проходили мимо, не обращая внимания на новое украшение улицы – каменную статую девушки с собачьим ошейником в руке, украшенным стеклянным камнем, блестевшим как настоящий. Бард подошел, всмотрелся в ее лицо. Она не казалась испуганной и растерянной. Может быть, девушка не успела почувствовать, как обращается в камень. Колдовство это или проклятье, или что-то иное? Это уже было не важно.
- Я должен сказать тебе, - произнес Канье и, привычно потянувшись пальцами к арфе, понял – что оставил ее в доме судьи. Но рука его не была пуста; он сжимал в пальцах стебель бутафорского Волшебного Цветка.
- Я полюбил тебя с первого взгляда, - Канье осторожно вытащил ошейник из руки девушки и вложил ей в ладонь цветок, - рядом с принцессой, ослепительной как пламя, ты была прекрасна, как свеча в окне для того, кто бредет во тьме. Я люблю тебя, и всегда буду любить. Ясинь, - он повторил с волнением и радостью: - Ясинь, любимая.
Каменное лицо задрожало. Каменная рука поднялась и поднесла к лицу цветок – живую розу, слегка прихваченную первым морозцем осени, цветок, не сумевший остаться в стороне от превращений нынешнего дня. И разве камень мог устоять перед ними? Потому и рука, поднявшая розу к лицу, была живой рукой, и лицо тоже живым, а не каменным.
- Я люблю тебя, - повторил Канье, чувствуя, как стихает мелодия вечности, и понимая, что она никогда-никогда больше не вернется - до самого последнего его часа - и не жалея об этом. Его вечность всегда была рядом – мир песен и дороги, и любовь, за которой он и бродил по свету, как бы ни казалось ему иначе.
Он подумал что Ясинь, наверное, будет нелегко сделать первый шаг после долгих часов в камне. Поэтому он поднял ее на руки, и понес, не зная, откуда берутся силы, но, зная, что их хватит, и теперь всегда станет хватать, потому что он уже не один.
Канье не спешил. У ворот дома Судьи его ждала здоровая, веселая собака с блестящей серой шкурой, а внутри, в доме – двое друзей и человек, которого он вовсе не знал.
Им было о чем поговорить друг с другом.
Февраль - 16.06.2009 г.



Всегда рядом.
 
Форум » ...И прозой » Пёстрые сказки » Сыграть вечность (сказка о бессмертии)
Страница 1 из 11
Поиск:


Copyright Lita Inc. © 2017
Бесплатный хостинг uCoz