Понедельник, 20.11.2017, 08:35
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 2 из 2«12
Форум » Чердачок » Жемчужины » Бенедикт Сарнов. Занимательное литературоведение (или Новые похождения знакомых героев)
Бенедикт Сарнов. Занимательное литературоведение
LitaДата: Суббота, 21.12.2013, 20:05 | Сообщение # 16
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
НЕОБХОДИМОСТЬ В ОДЕЖДЕ СЛУЧАЙНОСТИ


Оставим на время Тугодума: пусть он как следует усвоит и переварит эту мысль. А мы с вами вернемся к сравнению сюжета гоголевского "Ревизора" с сюжетом повести Вельтмана "Неистовый Роланд".
Почему же все-таки Гоголь не пошел по пути Вельтмана, не стал, чтобы сделать свою историю как можно более правдоподобной, рядить своего Хлестакова в генеральский мундир с орденами и вообще даже не попытался сделать фигуру своего мнимого ревизора более вальяжной, придать ей хоть какие-то черты сходства с высокопоставленным государственным чиновником?
Продолжая сравнение гоголевской комедии с повестью Вельтмана, хочу сперва обратить ваше внимание на одну маленькую деталь.
В одном из первых, черновых вариантов "Ревизора" сообщалось, что унтер-офицерская жена (там она еще не называлась вдовой) была высечена за то, что она, как сваха, отвела жениха от Марьи Антоновны.
В окончательном, беловом варианте эта подробность отсутствует. Там вообще не говорится, за что эта женщина была высечена. Приводится только идиотское оправдание городничего, что вдова, мол, "сама себя высекла".
Я думаю, что указание на причину, из-за которой унтер-офицерская вдова была высечена, Гоголь вычеркнул не зря. Ведь если бы городничий приказал ее высечь за то, что она расстроила свадьбу его дочери, - это был бы частный, а главное, отнюдь не ординарный случай. Варварский поступок городничего таким образом был бы если и не оправдан, так по крайней мере объяснен: им двигала личная злоба, личная месть. Если же нам даже и не сообщают, за что бедная женщина была подвергнута порке, - это значит, что такие дела там в порядке вещей, что это самый обычный, не заслуживающий никакого особого объяснения случай. И даже не случай, а просто быт, будничная деталь повседневного тамошнего бытия: вчера высекли вдову, завтра высекут еще кого-нибудь...
Вот такими же соображениями руководствовался Гоголь, когда решительно отказался от всех реалистических мотивировок, призванных подтвердить правдоподобность происходящего, которыми так обдуманно, так старательно обставил фантастический сюжет своего повествования Вельтман.
У Вельтмана, например, так и не пришедший в сознание актер, повторяя в бреду отрывки и реплики из разных своих ролей, упоминает имя какой-то Софьи, в которую он якобы влюблен. А дочку приютившего его казначея тоже зовут Софьей. И казначей, естественно, приходит в восторг, решив, что "генерал-губернатор" влюбился в его дочь. Жена же казначея очень этим недовольна, потому что Софья ей не дочь, а - падчерица. А у нее есть своя, родная дочь. И она, понятное дело, предпочла бы, чтобы "генерал-губернатор" влюбился в нее.
Между супругами происходит такая сцена.

ИЗ ПОВЕСТИ АЛЕКСАНДРА ВЕЛЬТМАНА
"НЕИСТОВЫЙ РОЛАНД"


В спальне казначея был ужасный спор между ним и его женою.
- Полно, сударь! ты думаешь только о своей дочери, а мою ты готов на кухню отправить, сбыть с рук, выдать замуж хоть за хожалого. Я своими ушами слышала, как он произносил имя Ангелики.
- Помилуй, душенька, я могу тебе представить в свидетели Осипа Ивановича. Как теперь слышу слова его высокопревосходительства: "Это дом моей Софии, моей дражайшей Софии!"
- Ах ты этакой! Так ты и последний домишко хочешь отдать в приданое своей возлюбленной Софии!.. Нет, сударь, этому не бывать!..
- Прямая ты мачеха! Бог с тобой! По мне все равно! и Ангелика моя дочь; впрочем, кто тебя знает...
С сердцем казначей вышел из комнаты, не кончив речи.


Гоголю все эти подпорки, все эти хитросплетения не нужны. У него родная мать (Анна Андреевна) и родная дочь (Марья Антоновна) соперничают друг с другом, ревнуют друг друга. И эта коллизия представляется нам не только совершенно правдоподобной, но и предельно достоверной. В нее веришь, потому что она помогает проявиться характерам действующих лиц. Только в ней, в этой необычной ситуации эти характеры и раскрываются по-настоящему, во всей своей, так сказать, красе. Ну, а кроме того, в эту необыкновенную ситуацию мы верим еще и потому, что успели уже постичь удивительный характер Хлестакова, у которого "легкость в мыслях необыкновенная" толкает его на объяснения в любви, обращенные попеременно то к матери, то к дочери.
По этой же самой причине не нужны Гоголю и такие "приспособления", как театральный мундир с орденами и высокопарные речи из театральных ролей, произносимые в бреду. Чем меньше Хлестаков похож на ревизора, тем тверже становится уверенность городничего в том, что перед ним именно ревизор: его ведь предупредили, что важный чиновник из Петербурга прибудет в их город с секретным предписанием, инкогнито, то есть будет прикидываться частным лицом.
Городничий у Гоголя обманывается, принимая "свистульку" за ревизора, вовсе не потому, что он глуп. Да он совсем и не глуп. В перечне действующих лиц Гоголь характеризует его так: "...уже постаревший на службе и очень неглупый по-своему человек".
Возникает вопрос: как же мог этот "очень неглупый по-своему человек" так обмишулиться? Так глупо обмануться?
А вот потому-то как раз и обмишулился, что был не глуп, а умен. Можно даже сказать, слишком умен. Не сомневался, что Хлестаков дурачит его, притворяясь не тем, кем кажется. И изо всех сил старался его перехитрить. Ну, а плюс к тому, конечно, еще и - страх разоблачения.
Городничий ведь все свои грехи помнит. Боится, что кто-то уже успел "ревизору" про них донести, и в страхе сам выбалтывает ему все свои тайны, все самые постыдные свои секреты.

ИЗ КОМЕДИИ Н. В. ГОГОЛЯ "РЕВИЗОР"

Городничий (в сторону) Все узнал, все рассказали проклятые купцы! (Вслух) По неопытности, ей-Богу по неопытности. Недостаточность состояния. Сами извольте посудить, казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару белья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-Богу, клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них... Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь... Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет! Я потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий (в сторону) О тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с какой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! что будет, то будет. Попробовать на авось. (Вслух.) Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Хлестаков Дайте, дайте мне взаймы, я сейчас же расплачусь с трактирщиком. Мне бы только рублей двести, или хоть даже и меньше.
Городничий (поднося бумажки). Ровно двести рублей, хоть и не трудитесь считать.
Хлестаков (принимая деньги). Покорнейше благодарю. Я вам тотчас пришлю их из деревни, у меня это вдруг... я вижу, вы благородный человек, теперь другое дело.
Городничий (в сторону). Ну слава Богу! деньги взял. Дело, кажется, пойдет теперь на лад. Я таки ему, вместо двухсот, четыреста ввернул.


Отказавшись от всех примет внешней достоверности, Гоголь создал ситуацию предельной психологической достоверности. Его герои ведут себя так, как они только и могут себя вести, исходя из логики своих характеров.
И тут сильнее всего проявилось различие в разработке одной и той же фабулы у Вельтмана и у Гоголя.
Вельтман, как я уже говорил, хотел придать анекдоту, положенному им в основу его повести, как можно большую достоверность. Этого он вроде бы достиг. Но в результате всеми этими, введенными для правдоподобия мотивировками и подробностями он только укрепил своего читателя в мысли, что рассказанная в "Неистовом Роланде" история представляет собой некий казус. То есть - редкий, внешне занимательный, но единственный в своем роде случай. В основе всего происшедшего в повести Вельтмана - не просто случайное, а редчайшее, поистине необыкновенное стечение обстоятельств.
Иное дело - у Гоголя.
То, что происходит в "Ревизоре", только кажется случайным. На самом деле в основе всего случившегося там лежит необходимость, одетая в одежду случайности.
В "Ревизоре" чиновники неизбежно должны были принять какого-нибудь случайного проезжего за ревизора, потому что правят они своим городом так, как это описано у Гоголя. Иными словами, ситуация, описанная Гоголем, предстает в его комедии не как случайная, а как типическая. Все происшедшее в "Ревизоре" должно было произойти. Более того: оно не могло не произойти.

СЮЖЕТ И ХАРАКТЕР


Однажды в руках знаменитого французского писателя Александра Дюма оказалась книга некоего Жана Пеше, скромно озаглавленная - "Записки". Но под этим скромным заглавием стоял куда более многообещающий подзаголовок: "Из архивов парижской полиции"
Автор книги сам служил ранее в полицейской префектуре и у него был доступ к ее архивам.
Историями, собранными в этой книге, Дюма не слишком заинтересовался. Но одну главу он заложил закладкой - так, на всякий случай: авось пригодится!
"История сама по себе была попросту глупой", - так отозвался он потом о деле Франсуа Пико, суть которого излагалась в этой главе. Он, видимо, тогда еще не подозревал, что эта "глупая история" натолкнет его на создание одного из лучших своих романов.
Случилось все это в городе Париже, в 1807 году, то есть во времена, когда на французском троне сидел император Наполеон Бонапарт.
Молодой сапожник Пико, переселившийся в Париж из Нима, часто захаживал в кабачок, хозяином которого был его земляк по имени Лупиан.
Однажды он появился там в необычно франтоватом и, по его достатку, как показалось завсегдатаям кабачка, непомерно богатом наряде. Они стали подшучивать над ним. Но все их насмешки увяли, когда Пико объявил, что в следующий вторник у него свадьба. Невеста его - красавица, а к тому же за ней дают в приданое кругленькую сумму: сто тысяч франков золотом.
Насмешники прикусили языки. А Лупиан, которого Франсуа Пико числил среди самых близких своих друзей, просто побелел от зависти.
Когда счастливый жених покинул кабачок, он мрачно объявил своим собутыльникам, что найдет способ расстроить свадьбу этого красавчика Пико, чтобы тот не слишком задирал нос перед земляками. "Нынче вечером, - сказал он, - ко мне обещал заглянуть комиссар полиции. Я намекну ему, что Пико - английский шпион. Его арестуют. Начнутся допросы, следствие. Свадьба отложится. В конце концов, конечно, выяснят, что никакой он не шпион. Но пока суд да дело, наш счастливчик узнает, почем фунт лиха".
Один из земляков - Антуан Аллю - попытался отговорить Лупиана. Но остальным "шутка" пришлась по душе.
В тот же день Лупиан выполнил задуманное. Комиссар полиции сразу дал делу "законный" ход. Да и как иначе: возможность разоблачить английского агента в военное время (тогда между Францией и Англией шла война) - это ведь такая удача для человека, желающего продвинуться по службе. Донос комиссара лег на стол министра полиции герцога Ровиго. Он был пуст и бессодержателен, в нем не было и намека на какие-либо доказательства вины бедняги Пико. Но герцог не стал во всем этом разбираться. Без вся кого суда и следствия "английский шпион" Франсуа Пико был брошен в тюрьму. Тщетно его родители и невеста обивали пороги высоких государственных инстанций: несчастный Пико исчез без следа.
Вышел он на волю спустя долгих семь лет. Наполеон к тому времени уже пал. В стране царствовали Бурбоны.
Изможденный, измученный долгим тюремным заключением, Пико вряд ли мог бы легко вписаться в новую, незнакомую ему жизнь. Но помог счастливый случай. В тюрьме он свел дружбу с одним своим товарищем по несчастью - смертельно больным итальянским прелатом, арестованным за участие в какой-то тайной политической организации. Пико отнесся к нему с искренним сочувствием, ухаживал за ним. И тот, чувствуя, что долго не проживет, завещал ему все свое состояние: клад, тайно зарытый где-то в Италии. Клад был нешуточный: драгоценные камни, золотые монеты - дукаты, флорины, гинеи, луидоры.
Добыв этот клад, Пико под чужим именем вернулся в Париж. Не опасаясь быть узнанным, наведался в тот дом, где некогда жил, и стал расспрашивать новых жильцов, не помнят ли они молодого сапожника Франсуа Пико. "Да, жил здесь такой, - отвечали ему. - Но семь лет назад его арестовали. Говорят, что на него взвел напраслину кабатчик Лупиан. Пико, как видно, погиб. Невеста два года его оплакивала, а потом - делать нечего! - вышла замуж за Лупиана. Да, да, того самого, что погубил ее жениха".
Пико стал расспрашивать про других доносчиков: Лупиан ведь был не один. Но про них ему выведать ничего не удалось. Он узнал только, что Антуан Аллю живет теперь на родине, в Ниме.
Переодевшись итальянским патером, Пико отправился в Ним, разыскал Антуана. Подарил ему драгоценный алмаз. Аллю очень охотно сообщил ему имена остальных "шутников". Это бьыи земляки Лупиана и завсегдатаи его кабачка - Шамбор и Солари.
Вскоре в кабачке Лупиана появился новый официант некий Просперо. Худой, изможденный, понурый. Само собой, никто не узнал в нем цветущего красавца Франсуа Пико. Не узнал его и Шамбор, вскоре посетивший кабачок своего друга Лупиана.
Спустя несколько дней тело Шамбора нашли на мосту. В боку покойника торчал кинжал, к которому была приколота записка: "Номер первый".
За номером первым вскоре последовал номер второй. На сей раз месть Пико была более изощренной.
За шестнадцатилетней дочерью Лупиана вдруг стал ухаживать молодой человек, как вскоре выяснилось, маркиз и миллионер. Без особого труда он добился взаимности у юной, неопытной девушки. Она забеременела. Скандал в благородном семействе. Но юный маркиз согласен жениться. Родители девушки счастливы. Готовится пышная свадьба Лупиан с гостями готовятся уже сесть за свадебный ужин. Все в сборе, не хватает только жениха. Он - как сквозь землю провалился И вдруг выясняется, что маркиз - никакой не маркиз, а бывший каторжник.
Позор, неслыханный позор пал на голову Лупиана и его семейства. Все друзья от него отвернулись. Все - кроме Солари, единственного, кто остался верен старой дружбе. Но вскоре и Солари умирает в страшных мучениях, как видно, от яда. К гробу приколота записка: "Номер второй".
А несчастья Лупиана на скандале с мнимым маркизом не кончились. Спустя неделю после несостоявшейся свадьбы кто-то поджег его дом. И квартира, и кабачок - все сгорело дотла.
Сын кабатчика связался с воровской шайкой, попался на краже со взломом и приговорен к двадцати годам каторги.
Жена его, не выдержав этой лавины обрушившихся на семью несчастий, умирает.
Лупиан близок к помешательству. И вот однажды, поздним вечером, в темной аллее Тюильри его останавливает человек в маске:
- Лупиан! Помнишь ли ты тысяча восемьсот седьмой год? Помнишь, как, позавидовав своем другу, ты упрятал его в тюрьму, а потом женился на его невесте?
- Да, Бог покарал меня за это... Жестоко покарал, - бормочет в ответ Лупиан.
- Не Бог покарал тебя, а я! - возвышает голос незнакомец и снимает маску.
- Просперо? - не верит своим глазам тот.
- Нет, я не Просперо. Я - Франсуа Пико, которого ты хотел погубить. Это я сжег твой дом. Я подстроил знакомство твоей дочери с мнимым маркизом. Я подговорил банду грабителей вовлечь в преступную шайку твоего сына. Я заколол Шамбора и отравил Солари, твоих сообщников. А теперь настал твой черед!
"Номер третий" падает, сраженный кинжалом.

Я мог бы оборвать эту историю гораздо раньше. Ведь вы наверняка уже давно узнали в ней все основные сюжетные перипетии романа Александра Дюма "Граф Монте-Кристо".
Но я нарочно решил досказать ее до конца, чтобы вы могли сравнить, сопоставить то, что Дюма прочел в "Записках" Жана Пеше, с тем, во что эта полицейская хроника превратилась в его романе.
Чем же руководствовался писатель, внося все изменения в свой роман?
На этот вопрос (а я задавал его самым разным людям) чаще всего отвечают так:
- Хотя история, которую Александр Дюма заимствовал из "Архивов парижской префектуры", и сама по себе поражает нагромождением удивительных событий и остротой поворотов детективного сюжета, но Дюма, по-видимому, хотел сделать ее еще увлекательнее. Ведь он был мастером сложной и запутанной сюжетной интриги. Это отличительная черта едва ли не всех его знаменитых романов, а "Граф Монте-Кристо" безусловно принадлежит к числу самых захватывающих из них, более всего поражающих воображение читателя именно своим сюжетом.
Да, конечно, стремление увлечь, захватить читателя играло в работе писателя над этим его романом далеко не последнюю роль. Но главная цель тех изменений, которые Дюма внес в фабулу, заимствованную им из полицейской хроники, была все-таки другая.
В сущности, в этом своем романе Дюма рассказал нам совсем не ту историю, которую он извлек из "Записок" Жана Пеше.
Там была история про то, как человек, ставший жертвой клеветнического доноса, отомстил доносчикам, виновникам всех постигших его бед и страданий. А "Граф Монте Кристо"...
Тут я предвижу вопрос. И даже не вопрос, а возражение: но разве в "Графе Монте-Кристо" рассказывается не о том же?
Да, на первый взгляд о том же. Эдмона Дантеса, как и сапожника Франсуа Пико, предали его коварные друзья. И тем же самым способом: написав на него клеветнический донос. И Эдмон Дантес, чудом спасшийся и превратившийся в графа Монте-Кристо, совершенно так же, как вышедший на свободу и разбогатевший Франсуа Пико, мстит своим обидчикам: ни один из них не уходит от кары.
Разница, однако, тут есть. И в ней - самая суть, весь смысл, весь, как говорят иногда в таких случаях, пафос знаменитого романа Дюма.
Разница эта состоит в том, что Франсуа Пико мстит своим обидчикам сам. Мстит за себя. И самыми простыми, примитивными способами.
Граф Монте-Кристо не то чтобы не унижается до такой простой и вульгарной мести. Он вообще не мстит. Он - судит.
Собственно, он даже и не судит. Он лишь - если воспользоваться его собственной формулировкой - осуществляет волю провидения. А если еще точнее - помогает ей осуществиться.
На протяжении всего романа герой Дюма действует, исходя из убеждения, что человек, совершивший однажды гнусное предательство, этим одним разом не ограничится. За первым предательством последует другое, за старой подлостью - новая, за давним, не узнанным, нераскрытым преступлением - следующее, может быть, даже еще более отвратительное.
Потому-то Эдмон Дантес, превратившийся в графа Монте-Кристо, и не поднимает руку на своих обидчиков, чтобы отомстить каждому из них за перенесенные им страдания. Он поступает иначе: вытаскивает наружу, на свет Божий все их темные тайны. Вызывает к жизни призраки их давних, даже ими самими забытых подлостей и преступлений. Призраки эти обретают плоть, свидетельствуют против них, призывают к ответу. И в результате получается, что не Эдмон Дантес им мстит за свои обиды: им мстит их собственное прошлое.
Сопернику Эдмона Дантеса Фернану, сочинившему на него донос и женившемуся потом на его невесте, зовущемуся теперь графом де Морсером, является дочь паши Янины Али-Тебелина, на службе у которого тот состоял и которого предал. А ее, маленькую Гайде (ей было тогда пять лет) он продал в рабство. Она делает всю эту историю достоянием гласности, и опозоренный граф де Морсер кончает жизнь самоубийством.
Королевскому прокурору Вильфору является его незаконный сын, которого он младенцем закопал у себя в саду и, разумеется, считал мертвым. Но тот чудом остался жив, стал вором и убийцей, беглым каторжником, и вот теперь предстал перед королевским прокурором - формально в роли обвиняемого, а по существу в роли судьи. И Вильфор, опозоренный, почти обезумевший, публично признается, что он, королевский прокурор, известный своей суровой неподкупностью, на самом деле - преступник.
Разумеется, все это подстроил не кто иной, как граф Монте-Кристо, - беспощадно карающий своих врагов Эдмон Дантес. Но смог он все это подстроить - вернее, раскрыть, размотать все эти их давние преступления - только потому, что они их действительно совершили.
Впрочем, в одном случае граф Монте-Кристо имеет дело не с прошлыми преступлениями, а с будущими. С преступлениями, которые преступнику (точнее - преступнице) только еще предстоит совершить.

ИЗ РОМАНА АЛЕКСАНДРА ДЮМА "ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО"

- Я вас спрашивала, действуют ли яды одинаково на северян и южан, и вы мне даже ответили, что холодный и лимфатический темперамент северян меньше подвержен действию яда, чем пылкая и энергичная природа южан.
- Это верно, - сказал Монте-Кристо, - мне случалось видеть, как русские поглощали без всякого вреда для здоровья растительные вещества, которые неминуемо убили бы неаполитанца или араба.
- И вы считаете, что у нас в этом смысле можно еще вернее добиться результатов, чем на Востоке, и что человек легче привыкнет поглощать яды, живя среди туманов и дождей, чем в более жарком климате?
- Безусловно... Предположите, что вам заранее известно, какой яд вам собираются дать, предположите, что этим ядом будет, например, бруцин...
- Бруцин, кажется, добывается из лжеангустовой коры, - сказала госпожа де Вильфор.
- Совершенно верно, - отвечал Монте-Кристо, - но я вижу, мне нечему вас учить; позвольте мне вас поздравить: женщины редко обладают такими познаниями...
- Это правда, граф; в юности я больше всего интересовалась ботаникой и минералогией; а когда я узнала, что изучение способов употребления лекарственных трав нередко дает ключ к пониманию всей истории восточных народов и всей жизни восточных людей, подобно тому как различные цветы служат выражением их понятий о любви, я пожалела, что не родилась мужчиной, чтобы сделаться каким-нибудь Фламалем, Фоитаной или Кабанисом.
- Тем более, сударыня, - отвечал Монте-Кристо, - что на Востоке люди делают себе из яда не только броню, как Митридат, они делают из него также и кинжал; наука становится в их руках не только оборонительным оружием, но и наступательным... Нет ни одной египтянки, турчанки или гречанки из тех, кого вы здесь зовете добрыми старушками, которые своими познаниями в химии не повергли бы в изумление любого врача, а своими сведениями в области психологии не привели бы в ужас любого духовника.
- Вот как! - сказала госпожа де Вильфор, глаза которой горели странным огнем во время этого разговора.
- Да, - продолжал граф Монте-Кристо, - все тайные драмы Востока обретают завязку в любовном зелье и развязку - в смертоносной отраве... Скажу больше, искусство этих химиков умеет прекрасно сочетать болезни и лекарства со своими любовными вожделениями и жаждой мщения.
- Но, граф, - возразила молодая женщина, - это восточное общество, среди которого вы провели часть своей жизни, по-видимому, столь же фантастично, как и сказки этих чудесных стран. И там можно безнаказанно уничтожить человека?..
- Нет, сударыня, время необычайного миновало даже на Востоке; и там, под другими названиями и в другой одежде, тоже существуют полицейские комиссары, следователи, королевские прокуроры и эксперты. Там превосходно умеют вешать, обезглавливать и сажать на кол преступников; но эти последние, ловкие обманщики, умеют уйти от людского правосудия и обеспечить успех своим хитроумным планам.


Госпожа де Вильфор - жена королевского прокурора - становится отравительницей. С помощью искусно использовавшегося ею яда она отправила на тот свет тещу и тестя Вильфора, старого слугу его отца, пыталась отравить свою падчерицу Валентину - и все это для того, чтобы ее сын Эдуард остался единственным наследником всех фамильных богатств Вильфоров.
Приведенный выше ее разговор с графом Монте-Кристо (а она не раз заводила с ним разговоры на эту тему) сыграл, как можно догадаться, в зарождении этих ее дьявольских планов далеко не последнюю роль.
Так что же, выходит, граф Монте-Кристо нарочно заронил в ее сознание мысль о преступлении? Можно даже сказать, подтолкнул ее к совершению всех этих злодейских поступков?
Да, Эдмону Дантесу, ставшему графом Монте-Кристо, безусловно хотелось разоблачить королевского прокурора, славящегося тем, что он всегда стоял на страже законности. Опозорить его, всему миру, а прежде всего ему самому доказав, что самые жуткие преступные замыслы зародились и были осуществлены в его собственном доме, в его собственной семье. Но на преступление жену королевского прокурора он не толкал. Мысль о преступлении зародилась в ее мозгу задолго до встречи с графом Монте-Кристо. И граф со свойственной ему проницательностью это понял. Не мог же он не заметить, что "глаза ее горели каким-то странным огнем во время этого разговора".
Если в чем тут и повинен граф Монте-Кристо, так разве только в том, что чуть-чуть подлил масла в огонь. Но огонь, сжигающий душу госпожи де Вильфор, уже пылал. И пылал, судя по всему, давно.
Но дело в конце концов не в том, какова мера ответственности графа Монте-Кристо за преступления, совершенные женой королевского прокурора. Обратить ваше внимание на этот сюжетный мотив романа Александра Дюма я решил совсем с другой целью: чтобы подчеркнуть, что в основе движения сюжета этого романа лежат характеры его героев, столкновение, взаимодействие этих характеров. К характеру каждого из своих врагов граф Монте-Кристо подбирает свой ключ, свою отмычку, благодаря которой тот раскрывается и обнаруживает свою уязвимость. И уязвим каждый из этих характеров по-своему, у каждого - своя, только ему присущая, ахиллесова пята.
Проявляется в этих столкновениях и характер самого графа. И не только проявляется, не только раскрывается, но и - меняется, закаляется, формируется, вырастает из пылкого, полного надежд и веры в добро Эдмона Дантеса герой романа превращается в холодного, окруженного ореолом тайны графа Монте-Кристо, разочаровавшегося в любви и дружбе, но сохранившего веру в конечное торжество справедливости.
Выходит, даже к "остросюжетному", увлекательному, а отчасти даже и развлекательному роману Александра Дюма тоже применима приводившаяся мною формула Горького, определившего сюжет как "связи, противоречия, симпатии, антипатии и вообще взаимоотношения людей", историю "роста и организации того или иного характера, типа".
Отталкиваясь от этого горьковского определения, можно сказать, что сюжет - это способ раскрытия характера. Характер, который сложился, а иногда даже еще и не сложился, а только складывается в жизни, писатель выясняет, "исследует" посредством сюжета произведения.
Чтобы понять, как это происходит, я проведу еще одно небольшое расследование. Разумеется, и на этот раз вместе с моим воображаемым собеседником - Тугодумом.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Суббота, 21.12.2013, 20:33 | Сообщение # 17
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
КАК СКЛАДЫВАЛСЯ ХАРАКТЕР ГЕРОЯ
ПОВЕСТИ А. С. ПУШКИНА "КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"
ПЕТРА АНДРЕЕВИЧА ГРИНЕВА


Расследование ведут Автор и его воображаемый собеседник по прозвищу Тугодум


- Ты давно читал "Капитанскую дочку"? - спросил я у Тугодума.
- Да нет, не очень, - сказал он. - А почему вы спрашиваете?
- Я хотел узнать, - пояснил я. - Тебя не удивляло, что Петруша Гринев, который в начале повести - шалопай, гоняющий голубей и мастерящий змея из географической карты, - этакий великовозрастный балбес, недоросль вроде фонвизинского Митрофанушки, - как-то очень быстро превратился в мужественного, зрелого, я бы даже сказал, незаурядного человека?
- А что в нем такого уж незаурядного? - удивился Тугодум. - По-моему, он как раз самый что ни на есть заурядный. Вот Швабрин, тот действительно незаурядный. Гад, конечно. Но - незаурядный. Чтобы дворянин перешел на сторону Пугачева! Таких случаев, я думаю, не так уж много было.
- Да нет, не скажи. Не так уж и мало. Кстати, фамилия одного из дворян, переметнувшихся к Пугачеву, была Шванвич.
- О, так это, значит, его Пушкин вывел в своей "Капитанской дочке" под именем Швабрина?
- Да, есть и такая точка зрения.
- Что значит - "и такая"? Значит, есть еще и другая?
- Ну да. Литература ведь не математика. Здесь всегда найдется место для разных точек зрения, разных предположений, разных гипотез. Как бы то ни было, но история Шванвича, дворянина, офицера, перешедшего на сторону Пугачева, была для Пушкина первым толчком, с которого зародился у него замысел "Капитанской дочки". Первоначально эта повесть - или роман, как чаще ее называют, - мыслилась им именно как история Шванвича. Вот, взгляни! Это один из самых первых, сделанных рукою Пушкина, набросков плана будущей повести.

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ ПЛАН ПОВЕСТИ А. С. ПУШКИНА, ПОЛУЧИВШЕЙ ВПОСЛЕДСТВИИ НАЗВАНИЕ
"КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"


Шванвич за буйство сослан в гарнизон. Степная крепость - подступает Пуг. - Шв. предает ему крепость - взятие крепости. - Шв. делается сообщником Пуг. - Ведет свое отделение в Нижний. - Спасает соседа отца своего. - Чика между тем чуть было не повесил старого Шванвича. Шванвич привозит сына в Петербург. Орлов выпрашивает его прощение.

- Ничего не понимаю! - сказал Тугодум, прочитав этот план. - Кто такой старый Шванвич? И при чем тут какой-то Орлов? Одно только совершенно ясно: Шванвич - это, конечно, Швабрин. Тут ведь прямо сказано: Шванвич делается сообщником Пугачева". А в "Капитанской дочке" сообщником Пугачева становится только Швабрин.
- Да, пока это вроде так. Но вот, взгляни! Это другой план той же повести.

БОЛЕЕ ПОЗДНИЙ ВАРИАНТ ПЛАНА "КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ", СОХРАНИВШИЙСЯ В БУМАГАХ А. С. ПУШКИНА

Крестьянский бунт - помещик пристань держит, сын его.
Метель - кабак - разбойник вожатый - Шванвич старый. Молодой человек едет к соседу, бывшему воеводой, - Марья Ал. сосватана за племянника, которого не любит. Молодой Шванвич встречает разбойника вожатого. - Вступает к Пугачеву. Он предводительствует шайкой - является к Марье Ал. - спасает семейство и всех.
Последняя сцена - мужики отца его бунтуют, он идет на помощь - уезжает - Пугачев разбит - молодой Шванвич взят - отец едет просить. Орлов. Екатерина... Казнь Пугачева.


- Совсем вы меня запутали! - разозлился Тугодум. - Теперь ну просто совсем уже ничего не понять!
- А что тут тебе непонятно? - спросил я у Тугодума.
- Да все непонятно! - сердито ответил он. - Кто такая эта Марья Александровна? Да еще какой-то племянник... И опять этот, неизвестно откуда взявшийся Орлов...
- Погоди, погоди, не все сразу, - остановил я его. - Пока отметим только те сюжетные ходы и повороты, которые вошли в окончательную редакцию "Капитанской дочки". Метель, разбойник - вожатый. Встреча с ним героя повести, их, так сказать, первое знакомство...
- Но ведь в "Капитанской дочке" с Пугачевым во время метели встречается Гринев. А тут - Швабрин.
- Не Швабрин, а Шванвич, - поправил я. - И последняя сцена, о которой говорится в этом плане, тоже скорее относится к Гриневу, а не к Швабрину: "Мужики отца его бунтуют, он идет на помощь..." Помнишь? Это - так называемая "Пропущенная глава". В ней, правда, Гринев носит другую фамилию - "Буланин". Но нет никаких сомнений в том, что это именно Гринев, а не Швабрин.
- Выходит, этот Шванвич на самом деле был прототипом Гринева, а не Швабрина?
- Не совсем так. Здесь ведь про него прямо сказано: "Вступает к Пугачеву". А Гринев, как мы знаем, на сторону Пугачева не перешел. Стало быть, Шванвич в этом наброске как бы несет в себе еще черты их обоих - и Гринева и Швабрина. Характер у него скорее Гриневский. А биография - Швабрина: гвардейский офицер, за какие-то провинности сосланный из гвардии в дальний гарнизон и ставший прямым сподвижником Пугачева. Но дворянин, перешедший на сторону Пугачева, не мог по тогдашним условиям быть главным героем повести, вызывающим к тому же полное сочувствие и автора и читателей. И тогда Пушкин - отчасти, я думаю, по каким-то своим собственным соображениям, а отчасти, предвидя цензурные трудности, - как бы расщепил, разделил, раздвоил фигуру Шванвича: сделал из него двоих - очень разных - персонажей: условно говоря, "отрицательного" Швабрина и "положительного" Гринева.
- А на самом деле этот Шванвич какой был? Отрицательный или положительный? - заинтересовался Тугодум.
- О настоящем Шванвиче Пушкин знал не слишком много. Так что тут он мог дать полную волю своему воображению. Но кое-что о нем он все-таки знал. Начать вот хоть с этого - официального документа.

ИЗ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОГО СООБЩЕНИЯ
ОТ 10 ЯНВАРЯ 1775 ГОДА "О НАКАЗАНИИ
СМЕРТНОЮ КАЗНИЮ ИЗМЕННИКА, БУНТОВЩИКА
И САМОЗВАНЦА ПУГАЧЕВА И ЕГО СООБЩНИКОВ"


Подпоручика Михаила Швановича за учиненное им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцевым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, - лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу.


- Ну, это мало что нам дает, - сказал Тугодум.
- Да, немного, - согласился я. - Но вот еще один любопытный документ. Это запись, сделанная рукой самого Пушкина.

ЗАМЕТКА О ШВАНВИЧАХ, СОХРАНИВШАЯСЯ В БУМАГАХ
А. С. ПУШКИНА


Немецкие указы Пугачева писаны были рукою Шванвича.
Отец его, Александр Мартынович, был маиором и кронштадтским комендантом - после переведен в Новгород. Он был высокий и сильный мужчина. Им разрублен был Алексей Орлов в трактирной ссоре. Играя со Свечиным в ломбр, он имел привычку закуривать свою пенковую трубочку, а между тем заглядывать в карты. Женат был на немке. Сын его старший недавно умер.
Слышано от Н. Свечина


- Опять Орлов! - разозлился Тугодум. - Вы скажете мне наконец, кто такой этот Орлов? И какие такие немецкие указы Пугачева?
- Шванвич у Пугачева был переводчиком. Переводил пугачевские указы на немецкий язык.
- А отец тут при чем? Не все ли равно было Пушкину, кто был его отец, какую трубку он курил и как в карты заглядывал?
- Как видишь, не все равно. Пушкина сперва заинтересовали оба Шванвича - и отец, и сын. Делая эту запись, он, очевидно, уже знал, что драматической истории Шванвича сына предшествовала какая-то - не менее драматическая - история Шванвича-отца.
- Что же это была за история?
- А вот... Прочти еще вот эту запись. Она тоже сделана рукою Пушкина.

А. С. ПУШКИН. ИЗ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ЗАМЕЧАНИЙ
К "ИСТОРИИ ПУГАЧЕВА"


Показание некоторых историков, утверждавших, что ни один дворянин не был замешан в пугачевском бунте, совершенно несправедливо. Множество офицеров (по чину своему сделавшихся дворянами) служили в рядах Пугачева, не считая тех, которые из робости пристали к нему. Из хороших фамилий, был Шванвич; он был сыном кронштадтского коменданта, разрубившего палашом щеку гр. А. Орлова...
Анекдот о разрубленной щеке слишком любопытен. Четыре брата Орловы... были до 1762 году бедные гвардейские офицеры, известные буйною и беспутною жизнью. Народ их знал за силачей - и никто в Петербурге с ними не осмеливался спорить, кроме Шванвича, такого же повесы и силача, как и они. Порознь он бы мог сладить с каждым из них - но вдвоем Орловы брали над ним верх. После многих драк они между собою положили, во избежание напрасных побоев, следующее правило: один Орлов уступает Шванвичу и, где бы его ни встретил, повинуется ему беспрекословно. - Двое же Орловых, встретя Шванвича, берут перед ним перед, и Шванвич им повинуется. - Такое перемирие не могло долго существовать. - Шванвич встретился однажды с Федором Орловым в трактире, и пользуясь своим правом, овладел бильярдом... Он торжествовал, как вдруг, откуда ни возьмись, является тут же Алексей Орлов, и оба брата по силе договора отымают у Шванвича вино, бильярд... Шванвич уже хмельной хотел воспротивиться. - Тогда Орловы вытолкали его из дверей. Шванвич в бешенстве стал дожидаться их выхода, притаясь за воротами. - Через несколько минут вышел Алексей Орлов, Шванвич обнажил палаш, разрубил ему щеку и ушел, удар пьяной руки не был смертелен. Однако ж Орлов упал - Шванвич долго скрывался, - боясь встретиться с Орловыми. Через несколько времени произошел переворот, возведший Екатерину на престол, а Орловых на первую ступень государства. Шванвич почитал себя погибшим. Орлов пришел к нему, обнял его и остался с ним приятелем. Сын Шванвича, находившийся в Команде Чернышева, имел малодушие пристать к Пугачеву и глупость служить ему со всеусердием. - Г. А. Орлов выпросил у государыни смягчение приговора.


- Ну как? - спросил я у Тугодума, когда тот дочитал этот документ до конца. - Опять чего-то не понял?
- Во-первых, - сказал Тугодум, - я не понял: что, Пушкин в самом деле считал, что Шванвич перешел на сторону Пугачева по глупости?
- Не думаю, - сказал я. - Ведь эти "Дополнительные замечания" имели официальное назначение - они направлялись царю. В документе такого рода Пушкин не мог выразиться иначе. Но я спрашивал тебя о другом. Теперь, я надеюсь, ты наконец понял, кто такой Орлов и какова была его роль в истории младшего Шванвича?
- По правде говоря, не очень, - признался Тугодум. - Почему вдруг этот Орлов был возведен, как говорит Пушкин, на первую ступень государства?
- Ну как же! Он ведь был одной из главных фигур переворота тысяча семьсот шестьдесят второго года. Именно он, Алексей Орлов, помог Екатерине свергнуть с престола ее мужа, Петра Третьего, - того самого, за которого себя выдавал Пугачев, - а самую Екатерину возвести на трон.
- А-а... И он, значит, заступился перед нею за сына этого... который ему щеку разрубил?
- Не он, а брат его, Григорий. Но дело не в этом, а в самой истории... История, согласись, замечательная. Великолепно рисующая тогдашние нравы. И немудрено, что она привлекла к себе внимание Пушкина.
- Ну да, - сказал Тугодум. - Но в "Капитанскую дочку" она так и не вошла.
- Сама история не вошла, - согласился я. - Но Пушкина, я думаю, привлекла даже не так сама история, как характеры всех ее героев.
- Но у героев "Капитанской дочки" характеры-то совсем другие, - сказал Тугодум. - Швабрин - это вообще мразь какая-то...
- А при чем тут Швабрин? Мы ведь с тобой уже выяснили, что молодой Шванвич был скорее прототипом Гринева, чем Швабрина. Как я тебе уже говорил, Швабрин для Пушкина был своего рода громоотводом. Осудив и разоблачив перебежчика-Швабрина, Пушкин спасал от цензорских придирок главного, любимого своего героя - Гринева.
- Вот поэтому этот ваш Гринев и вышел такой, - мрачно сказал Тугодум.
- Какой - такой? - не понял я.
- Ни рыба, ни мясо. От своих отстал, а к Пугачеву не пристал. А вы говорите - незаурядный. Что, интересно, вы в нем нашли незаурядного?
- О! - сказал я. - Об этом я много чего мог бы тебе порассказать. Но, как известно, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поэтому давай-ка проделаем такой эксперимент. Представим себе, что не Маша Миронова разговаривала с императрицей о судьбе своего жениха, а сам Петр Андреевич Гринев лично объяснялся с ее императорским величеством. Интересно ведь, как он повел бы себя в этом случае?
- Интересно, конечно, - согласился Тугодум. - Но как это сделать? Разве это в наших силах?
- Вполне, - сказал я. - Чтобы осуществить этот эксперимент, нужно только одно: немного воображения.

В тот же миг воображение перенесло меня (вместе с Тугодумом, конечно, - не забывайте, он ведь тоже плод моего воображения) в Санкт-Петербург 1774 года, в императорский дворец, где толпа придворных кавалеров и дам ожидает торжественного выхода императрицы.
- Не знаете ли, кто сей мрачный господин, ожидающий аудиенции у государыни? - спрашивает один придворный у другого.
- Он не мрачен, а скорее печален, - отвечает тот. - Судя по всему, он пребывает в самых жалостных обстоятельствах.
- Это прапорщик Гринев, - пояснил третий. - Тот самый, что изменил присяге и соединился со злодеями. Примерная казнь должна была его постигнуть, но государыня из уважения к заслугам и преклонным летам родителя его решилась помиловать преступного сына и, избавляя его от позорной казни, повелела только сослать в отдаленный край Сибири на вечное поселение.
- Но ежели приговор уже произнесен, зачем он здесь, во дворце? - спросил первый придворный.
- Объявились новые обстоятельства, - понизив голос, сообщила слушавшая этот разговор придворная дама. - Невеста несчастного подала ея величеству челобитную. И государыня всемилостивейше соизволила самолично разобраться в сем запутанном деле.
- Бедный молодой человек, - добавила другая дама, - только что прибыл с фельдъегерем из Казани. - Какова переменчивость судьбы! Три дни тому назад он томился в темнице, закованный в цели, а сейчас ожидает приема у самой государыни...
Распахнулась дверь, и ступивший в залу камер-лакей прервал этот разговор. Воцарилась мертвая тишина.
Остановившись перед Гриневым, камер-лакей молча указал ему на распахнутую дверь. Гринев встал и последовал за ним. Они прошли длинный ряд пустых великолепных комнат. Камер-лакей указывал дорогу. Наконец, подойдя к запертым дверям, он объявил, что сейчас об нем доложит, и оставил его одного.
Через минуту двери отворились, и Гринев вошел в уборную императрицы. Та сидела за своим туалетом. Несколько придворных, окружавших ее, почтительно его пропустили.
- Прошу вас оставить меня с прапорщиком Гриневым наедине, - обратилась к ним Екатерина. - Мне надобно переговорить с ним с глазу на глаз.
Придворные вышли. Гринев и Екатерина остались одни.
- Ничего не бойся, - обратилась к нему императрица - Отвечай мне прямо и откровенно. По какому случаю и в какое время вошел ты в службу к Пугачеву и по каким поручениям был им употреблен?
- Ваше величество! - отвечал Гринев. - Как офицер и дворянин я ни в какую службу к Пугачеву вступать и никаких поручений от него принять не мог.
- Каким же образом дворянин и офицер один был пощажен самозванцем, между тем как все товарищи его злодейски умерщвлены? Каким образом этот самый офицер и дворянин дружески пирует с бунтовщиками, принимает от главного злодея подарки? Отчего произошла сия странная дружба и на чем она основана, ежели не на измене или, по крайней мере, на гнусном и преступном малодушии?
- Белогорскую крепость, - твердо отвечал на эти обвинения Гринев, - защищал я противу злодея до последней крайности. Известно также мое усердие во время бедственной оренбургской осады.
- Генерал, под началом коего ты служил в Оренбурге, подтверждает твое усердие, - признала императрица. - Однако же на запрос наш он к тому присовокупляет.
Она взяла со стола бумагу, развернула ее и прочла:
- "Оный прапорщик Гринев находился на службе в Оренбурге от начала октября прошлого 1773 года до 24 февраля нынешнего года, в которое число он из города отлучился и с той поры уже в команду мою не являлся. А слышно от перебежчиков, что он был у Пугачева в слободе и с ним вместе ездил в Белогорскую крепость". Что по сему пункту скажешь ты в свое оправдание?
Услышав это новое обвинение, Гринев смутился.
Императрица между тем требовательно ждала ответа.
- Ваше величество, - наконец решился он отвечать. - Для меня не составило бы труда оправдаться пред вами и по сему пункту. Но я не хочу впутывать сюда третье лицо, которое...
- Довольно, - прервала его Екатерина. - Я вижу, что ты не лукавишь. Сие третье лицо мне известно. Не далее как неделю тому назад я имела беседу с твоею невестою...
- Ваше величество! - пылко воскликнул Гринев.
- Подозрение в измене с тебя снято, - объявила императрица. - Ныне я убеждена в твоей невинности. Вот письмо, которое ты свезешь от меня отцу... Не благодари. Это не милость, но лишь восстановление попранной справедливости.
- Ваше величество! - вновь не нашел других слов для и изъявления своих чувств Петр Андреевич.
- Однако же, - продолжала Екатерина, - прежде чем мы расстанемся, я хочу задать тебе один вопрос... Мне известно, что ты отказался перейти на службу к Пугачеву, сказавши ему, что не веришь, будто он - твой законный государь Петр Федорович...
- Вы превосходно осведомлены, ваше величество, - поклонился Гринев.
- Я хочу знать, - властно сказала императрица. - А как бы ты отвечал на сие предложение, ежели бы перед тобою был не вор и самозванец, а и впрямь государь Петр Федорович?
- Но, - растерянно начал Гринев, - ведь государь, августейший супруг вашего величества, скончался двенадцать лет тому назад...
- И все же? - настаивала Екатерина. - Ежели бы случилось такое чудо и оказалось, что он жив? Ежели бы в государстве началась смута и ты должен был решать, кому служить - мне ли, которой ты присягал, или тому, кто нежданно явился из небытия и вдруг предъявил свои права на престол?
- Мне очень жаль, ваше величество, - не задумываясь ответил Гринев, - но ежели бы случилось невозможное, я счел бы долгом служить законному своему государю Петру Федоровичу.

- Ну, как тебе мой эксперимент? - спросил я Тугодума, когда мы с ним остались одни. - Убедился, что я был прав? Что Гринев и в самом деле человек незаурядный? Ты только вдумайся в смысл этого его последнего ответа императрице. Ведь такое признание было для него смертельно опасным. А он даже и на секунду не поколебался.
- Но ведь все это только ваш домысел, - уличил меня Тугодум. - У Пушкина-то такой сцены нет. Это вы ее придумали.
- Не совсем, - возразил я. - Я только довел ситуацию, в которой оказался пушкинский Гринев, до ее логического конца. Поверь, у меня были очень серьезные основания полагать, что Гринев именно так ответит на этот испытующий вопрос императрицы.
- А какие основания?
- Ну, для начала вспомни, как начинается пушкинская "Капитанская дочка".
- Начинается с того, что отец Петруши решил отправить его служить в армию. Сказал, что хватит ему голубей гонять, и...
- Да нет, я тебя не про это спрашиваю, а про самое начало. Про самую первую страницу. Как начинается первая глава? Вернее, даже так: что предшествует началу этой главы, самым первым ее строчкам?
- Кажется, эпиграф, - вспомнил Тугодум.
- Правильно, эпиграф. А что там, в этом эпиграфе?
- Ну, это уж вы слишком много от меня хотите, - сказал Тугодум. - Эпиграфы я никогда не запоминаю. А если честно, я их даже и не читаю. Просто пропускаю.
- Ну что ж, - сказал я Тугодуму, достав с полки том Пушкина. - Раскрой в таком случае "Капитанскую дочку" и внимательно прочти эпиграф к первой ее главе.
Тугодум послушно выполнил эту мою просьбу.

А. С. ПУШКИН "КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"
Глава первая
СЕРЖАНТ ГВАРДИИ


- Был бы гвардии он завтра ж капитан.
- Того не надобно; пусть в армии послужит.
- Изрядно сказано! Пускай его потужит...
........................................
Да кто его отец?
Княжнин


- Ну? И что вы этим хотите сказать? - скептически спросил Тугодум, внимательно изучив этот эпиграф.
- Только то, - ответил я, - что для Пушкина, очевидно, очень важно было заострить внимание читателей на том, кто был отцом его героя. Задав в эпиграфе этот вопрос, он первыми же строчками, за этим эпиграфом следующими, сразу же на него ответил.

НАЧАЛО ПЕРВОЙ ГЛАВЫ ПУШКИНСКОЙ
"КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ"


Отец мои Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17... году.

- Как ты думаешь, какие цифры скрываются за этими двумя точками, обозначающими точную дату выхода в отставку Андрея Петровича Гринева? - спросил я.
- Откуда мне знать? - пожал плечами Тугодум. - Да и не все ли равно, когда он вышел в отставку? Годом позже, годом раньше...
- Нет, брат, совсем не все равно. Кстати, в одном из рукописных вариантов "Капитанской дочки" у Пушкина ни каких точек не было. Было сказано прямо: "И вышел в отставку в 1762 году". В окончательном варианте Пушкин поставил точки, быть может, потому, что не хотел дразнить цензуру. А вернее всего, потому, что его современникам и так было ясно, о каком годе идет речь.
- Почему это им было ясно? - недоверчиво спросил Тугодум.
- Потому что тут достаточно было одного только упоминания графа Миниха. Прочитав это имя, современник Пушкина сразу понимал, что речь идет о тысяча семьсот шестьдесят втором годе. Ведь именно в этом году, как я тебе уже говорил, произошел государственный переворот: Екатерина свергла с престола своего мужа Петра Третьего и стала самодержавной государыней. А граф Миних, под началом которого служил отец Петра Андреевича Гринева, сохранил верность свергнутому монарху. Так что Андрей Петрович, отец Петруши, не случайно вышел в отставку и поселился в своей симбирской деревушке. И не случайно, читая Придворный календарь, ворчал...

ИЗ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ ПОВЕСТИ А. С. ПУШКИНА
"КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"


Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато когда он случайно его находил, то, бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса: "Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских орденов кавалер!.. А давно ли мы..."


- Смотрите, - удивился Тугодум, прочитав эти строки. - А я никогда не придавал этой его воркотне никакого значения.
- И зря, - сказал я. - Потому что воркотня эта весьма многозначительна. Она означает, что все бывшие сослуживцы Петрушиного отца и даже бывшие его подчиненные сделали блестящую карьеру, потому что стали верой и правдой служить взошедшей на престол Екатерине. А Андрей Петрович, как видно, сохранил верность прежнему государю, за что и поплатился.
- Так вы, что же, считаете, что Петр Андреевич Гринев ответил императрице, что считал бы своим долгом служить ее мужу, если б тот был жив... вернее, должен был ей так ответить... что это все потому, что таких взглядов держался его отец? - недоверчиво спросил Тугодум.
- Да нет, - возразил я. - Дело тут не во взглядах, а в семейных традициях. В унаследованных им от отца понятиях о чести, о долге, о верности присяге... Ну, а кроме того, эта удивительная для его юных лет независимость души, постоянно проявляемая им независимость характера - она, как видно, была у него в крови. Так же, впрочем, как и у самого Пушкина. Только к Пушкину эта независимость нрава перешла не от отца, а от деда. Вспомни!
Я протянул Тугодуму том Пушкина, раскрытый на стихотворении "Моя родословная".

ИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ А. С. ПУШКИНА "МОЯ РОДОСЛОВНАЯ"

Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой в крепость, в карантин,
И присмирел наш род суровый,
И я родился мещанин.


- Дед Пушкина тоже, что ли, служил под началом этого Миниха? - спросил Тугодум, прочитав эти строки.
- Служил или не служил он под его начальством, но, как видишь, Пушкин считал, что, как и отец Петруши Гринева, его дед тоже - вместе с Минихом - сохранил верность свергнутому императору. За что и поплатился.
- Этак вы, пожалуй, еще договоритесь до того, что в Петруше Гриневе Пушкин изобразил самого себя, - усмехнулся Тугодум.
- А что ты думаешь? Характеру Петра Андреевича Пушкин и в самом деле придал некоторые черты, свойственные ему самому. Взять вот хоть этот его ответ императрице. Он разве не напоминает тебе известный ответ Пушкина царю?
- Какой ответ?
- А вот этот...

РАССКАЗ А. С. ПУШКИНА О ЕГО РАЗГОВОРЕ С ЦАРЕМ
ПОСЛЕ РАЗГРОМА ВОССТАНИЯ ДЕКАБРИСТОВ


Всего покрытого грязью, меня ввели в кабинет императора, который сказал мне : "Здравствуй, Пушкин, доволен ли ты своим возвращением?" Я отвечал, как следовало. Государь долго говорил со мною, потом спросил: "Пушкин, принял ли бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?" - "Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем..."
В передаче А. Г. Хомутовой. Рус.
Арх., 1867.

РАССКАЗ ИМПЕРАТОРА О ЕГО РАЗГОВОРЕ С ПУШКИНЫМ
ПОСЛЕ РАЗГРОМА ВОССТАНИЯ ДЕКАБРИСТОВ


Однажды за небольшим обедом у государя, при котором и я находился, было говорено о Пушкине. "Я, - говорил государь, - впервые увидел Пушкина, после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами... Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? - спросил я его между прочим. - Стал бы в ряды мятежников, - отвечал он.
Граф М. А. КОРФ. Записки. Рус.
Стар., 1990.


- Ведь верно, похоже? - сказал я Тугодуму, когда он прочел оба эти свидетельства.
- На что похоже? - переспросил Тугодум.
- На ответ Петра Андреевича Гринева императрице.
- Так ведь этот ответ вы сами выдумали! - возмутился Тугодум. - У Пушкина-то ничего подобного нету!
- Так-таки уж и нету? - усмехнулся я.
Раскрыв "Капитанскую дочку" на восьмой главе, я молча протянул книгу Тугодуму:
- Перечитай-ка, будь добр, вот этот место.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Суббота, 21.12.2013, 20:38 | Сообщение # 18
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
ИЗ ПОВЕСТИ А. С. ПУШКИНА "КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"

Гости выпили еще по стакану, встали из стола и простились с Пугачевым. Я хотел за ними последовать; но Пугачев сказал мне: "Сиди, я хочу с тобою переговорить". Мы остались с глаз на глаз.
Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся. И с такой непритворной веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
- Что, ваше благородие? - сказал он мне. - Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе веревку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось... А покачался бы на перекладине, если б не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и таинственный.) Ты крепко предо мною виноват, - продолжал он, - но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден был скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда получу свое государство! Обещаешься ли служить мне с усердием?
Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться.
- Чему ты усмехаешься? - спросил он меня нахмурясь. - Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо.
Я смутился. Признать бродягу государем был я не в состоянии: это казалось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком - было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной хвастливостию. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаю эту минуту) чувство долга восторжествовало во мне над слабостию человеческою. Я отвечал Пугачеву: "Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую".
- Кто же я таков, по твоему разумению?
- Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.
Пугачев взглянул на меня быстро. "Так ты не веришь, - сказал он, - чтоб я бы государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай, какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?"
- Нет, - отвечал я с твердостию. - Я природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Оренбург.
Пугачев задумался. "А коли отпущу, - сказал он, - так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?"
- Как могу тебе в этом обещаться? - отвечал я. - Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя - пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня - спасибо; казнишь - Бог тебе судья; а я сказал тебе правду.

- Ну как? - спросил я Тугодума, когда он дочитал этот отрывок до конца. - Убедился, что Гринев вел себя с Пугачевым совершенно так же, как Пушкин с царем?
- Сравнили тоже, - возразил он. - Пушкин-то с настоящим царем разговаривал. А этот с самозванцем.
- Ну, знаешь... Повесить его этот самозванец мог не хуже, чем настоящий царь. И даже с большей легкостью.
- Да нет, - смутился Тугодум. - Отвечал он, конечно, смело. В этом ему не откажешь.
- Дело не только в смелости, - возразил я. - Возьми хоть того же Швабрина. Он ведь тоже не трус. Игра, которую он затеял, тоже весьма опасна. Но Швабрин зависим. Он лакействует перед Пугачевым, как наверняка раньше лакействовал перед своим гвардейским начальством. А Гринев независим. Он держится как свободный человек.
- Хорош свободный человек! - усмехнулся Тугодум. - Вы вспомните, что он говорит: "Я присягал государыне императрице: тебе служить не могу". Холуй, вот он кто! Обыкновенный царский холуй. А вы говорите - свободный человек. Да еще с Пушкиным его сравниваете.
- С Пушкиным я его сравниваю не потому, что он верен присяге, а потому, что он не побоялся открыто сказать это Пугачеву, от которого в ту минуту зависела его жизнь. Не стал юлить, уклоняться от прямого и ясного ответа. И даже отказался пообещать, что, если Пугачев его отпустит, не будет больше против него воевать. Ведь мог бы выразиться как-нибудь осторожнее: постараюсь, мол... И Пушкин тоже мог бы в разговоре с царем выразиться как-нибудь... более дипломатично, что ли... Но ему противно было юлить, дипломатничать. Он предпочел прямой и откровенный ответ. И даже не предпочел! он не выбирал, не обдумывал свой ответ, а просто сказал правду. Вот и Гринев тоже... Впрочем, если ты заметил, была минута, когда Гринев слегка заколебался. Вспомни!
Я раскрыл "Капитанскую дочку" и прочел:
- "Признать бродягу государем был я не в состоянии: это казалось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком - было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной хвастливостию. Я колебался".
- Вот видите! - обрадовался Тугодум.
- Да, на секунду он заколебался. Но поступил все-таки так, как только и мог, и должен был поступить. Тут Пушкин как бы устраивает своему герою первое серьезное сюжетное испытание. Он испытывает его характер на прочность. И дворянский недоросль, еще вчера гонявший голубей и мастеривший змея, с честью это испытание выдерживает.
- Да, я помню, - сказал Тугодум. - С этого мы как раз и начали наше расследование. Вы спросили, не удивляет ли меня, как быстро Петруша Гринев из этакого великовозрастного шалопая превратился в мужественного и даже незаурядного человека.
- Ну, скажем, так: в человека с очень высоким сознанием своего долга. Человека, в самых трудных и даже смертельно опасных ситуациях сохраняющего верность своим понятиям о чести.
- Да, - сказал Тугодум. - Теперь я понял, о чем вы тогда говорили. Это и в самом деле удивительно. Даже и непонятно: откуда это у него?
- А вот откуда, - сказал я. И протянул Тугодуму том Пушкина с заранее заложенной и отмеченной мною страницей.

ИЗ ПОВЕСТИ А. С. ПУШКИНА "КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"

На другой день поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узел с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: "Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников, за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду".


- Вы что же, считаете, что вот это вот отцовское напутствие так на него подействовало? - недоверчиво спросил Тугодум, прочитав эти строки.
- Да, и оно тоже, - сказал я. - Но разумеется, не только оно. Сам облик Гринева-отца, нравственный, человеческий его облик, вся его жизнь и судьба безусловно сыграли свою роль в формировании характера, а следовательно, и судьбы Гринева-сына. Недаром же - помнишь, я просил тебя обратить особое внимание на эпиграф к первой главе "Капитанской дочки"? - недаром так важен был для Пушкина этот многозначительный вопрос: "А кто его отец?" Кстати, об этом эпиграфе. Прочти, пожалуйста, его еще раз!
Тугодум послушно прочел:

- Был бы гвардии он завтра ж капитан.
- Того не надобно; пусть в армии послужит.
- Изрядно сказано! Пускай его потужит...
........................................
Да кто его отец?

- Этот эпиграф, - сказал я, убедившись, что Тугодум внимательно прочел отмеченные мною строки, - Пушкин взял из комедии Якова Княжнина "Хвастун". Но у Княжнина эти строки выглядят несколько иначе. Реплика, приведенная Пушкиным, принадлежит персонажу комедии (его зовут Верхолет), который выдает себя за графа. А отвечает ему - положительный герой. Вся сцена у Княжнина выглядит так:

из комедии ЯКОВА КНЯЖНИНА "ХВАСТУН"

Верхолет (к Честону)
Когда бы не таков он был и груб и рьян,
То был бы гвардии он завтра Капитан.

Честон
Тово не надобно, пусть в армии послужит.

Верхолет
Изрядно сказано; пускай ево потужит,
Пускай научится, как графов почитать,
И лутче бы отец ево не мог сказать. -
Но кто ево отец?

- Сравни эту подлинную сцену из комедии Княжнина с тем видоизмененным вариантом, который придал этой сцене Пушкин, - предложил я Тугодуму.
- Ничего особенного, - сказал Тугодум, сравнив оба отрывка. - Пушкин просто вычеркнул три строки. Вот и все.
- Ну, положим, не все. Он внес в текст Княжнина и не которые другие изменения, - не согласился я. - Но остановимся пока на этих трех вычеркнутых строчках. Как ты думаешь, почему Пушкин их вычеркнул?
- Потому что они ему тут были ни к чему. "Пускай научится, как графов почитать..." Каких еще графов? Никаких графов в "Капитанской дочке" нету.
- Верно, - подтвердил я. - А первая строчка?
- Первая: "Когда бы не таков он был и груб и рьян" к Гриневу тоже не подходила.
- Вот именно! - сказал я. - Но если цитата из комедии Княжнина тут не годилась, почему Пушкин все-таки остановился именно на ней? Не проще ли ему было подыскать какой-нибудь другой эпиграф, более подходящий к ситуации первой главы "Капитанской дочки", а главное к характеру ее героя?
- Ну, наверное, это было не так легко. Проще было взять этот, чуть-чуть его подправив, - предположил Тугодум.
- Нет, друг мой, - покачал я головой. - В том-то вся и штука, что поначалу этот эпиграф Пушкину очень даже годился. Он как нельзя лучше подходил к его замыслу. И намек на ложного графа тут тоже был очень к месту. Вспомни! Ведь в первоначальном пушкинском замысле немалую роль играл приятель отца героя повести, кутила и бражник Орлов, ставший впоследствии графом. Да и сам герой, видимо, по этому первоначальному замыслу был уволен из гвардии и сослан в дальний армейский гарнизон в наказание за то, что "был груб и рьян", как сказано у Княжнина. Но потом Пушкин от этого сюжетного мотива отказался. Вернее, не совсем отказался, он приберег его для Швабрина.

ИЗ ПОВЕСТИ А. С. ПУШКИНА "КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"

Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством. "Смею спросить, - сказал он, - вы в каком полку изволили служить?" Я удовлетворил его любопытству. "А смею спросить, продолжал он, - зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?"
Я отвечал, что такова была воля начальства. "Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки", - продолжал неутомимый вопрошатель. "Полно врать пустяки, - сказала ему капитанша, - ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя... А ты, мой батюшка, - продолжала она, обращаясь ко мне, - не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Швабрин, Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет".

- Я думаю, ты догадался, - сказал я Тугодуму, когда он дочитал этот отрывок до конца, - что Василиса Егоровна велела старичку замолчать вовсе не потому, что он "врал пустяки". Он говорил дело. И рассказ Василисы Егоровны про Швабрина это как раз полностью подтверждает. Молодого дворянина, записанного в гвардейский полк, просто так перевести из гвардии в армию не могли. Такой перевод, как правило, был наказанием за какую-то провинность, "за неприличные гвардии офицеру поступки", как предположил проницательный Иван Игнатьич. Отказавшись от этого сюжетного мотива и заменив его другим, Пушкин, по мнению некоторых его современников, слегка даже нарушил правдоподобие сюжетной завязки своей повести.

ИЗ ПИСЬМА П. А. ВЯЗЕМСКОГО А. С. ПУШКИНУ

Можно ли было молодого человека записанного в гвардию прямо по своему произволу определить в армию? А отец Петра Андреевича так поступил, - написал письмо к Генералу и только. Если уже есть письмо, то, кажется, в письме нужно просить Генерала о содействии его переводу в армию. А то письмо не правдоподобно. Не будь письма на лице, можно предполагать, что эти побочные обстоятельства выпущены автором, - но в письме отца они необходимы.

- А Пушкин, значит, Вяземского не послушался? - спросил Тугодум, прочитав это письмо.
- Не послушался, - подтвердил я. - Придуманный им новый сюжетный мотив был для него важнее этого мелкого правдоподобия.
- А почему?
- Потому что в этой сюжетной мотивировке очень определенно выразился характер отца Петруши. Вот так вот, одним махом, взял да и перечеркнул блестящую карьеру сына, записанного сержантом в Семеновский полк еще до своего рождения, и загнал его в какое-то чертово захолустье. Согласись, далеко не каждый родитель так поступил бы на его месте. Тут проявилась и властность его крутого нрава, но прежде всего те нравственные понятия о чести и долге дворянина, которые он высказал Петруше в своем напутствии. Сын такого отца не мог проявить позорное малодушие и изменить присяге. Это про Шванвича - помнишь? - Пушкин написал, что он "по малодушию примкнул к Пугачеву". А Гринев с Пугачевым сошелся совсем по другой причине. И тут Пушкину понадобилось в корне переменить все сюжетные мотивировки, все сюжетные обстоятельства, в которых сложились непростые, основанные на странной взаимной симпатии отношения героя его повести - дворянина - с "вором и самозванцем" Пугачевым.
- Значит, вы считаете, что эпиграф из Княжнина у Пушкина остался от того, старого его замысла, где героями были Шванвичи и Орловы? - спросил Тугодум.
- Безусловно, - подтвердил я. - След этого старого замысла остался и в эпиграфе к следующей, второй главе "Капитанской дочки".

А. С. ПУШКИН "КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА"
Глава вторая
ВОЖАТЫЙ

Сторона ль моя, сторонушка,
Сторона незнакомая!
Что не сам ли я на тебя зашел,
Что не добрый ли да меня конь завез:
Завезла меня, доброго молодца,
Прытость, бодрость молодецкая
И хмелинушка кабацкая.
Старинная песня

- Да, - согласился Тугодум, прочитав этот эпиграф. - "Прытость, бодрость молодецкая и хмелинушка кабацкая" к Гриневу не подходит.
- А к Шванвичу это подходило самым наилучшим образом.
- Но почему же тогда, изменив сюжет и поставив в центр повести совсем другого героя, Пушкин не подобрал к этим главам другие эпиграфы?
- Отчасти, я думаю, потому, что старый замысел изменился у него не сразу. Он менялся постепенно, по мере того как менялся его герой. Эпиграф ко второй главе Пушкин, вероятно, решил сохранить, потому что он отчасти отражал кабацкий загул Петруши с встреченным им по дороге в Белогорскую крепость Зуриным. Так что этот мотив тут не слишком мешал. Он не приходил в противоречие с содержанием второй главы. А эпиграф из Княжнина, я думаю, Пушкин решил сохранить, слегка его видоизменив и приспособив для своих целей, потому что, как я тебе уже говорил, ему очень важен был последний вопрос, прозвучавший в реплике героя княжнинской комедии: "Да кто его отец?"
- Я не понял, - сказал Тугодум, - что вы имели в виду, когда сказали, что замысел у Пушкина менялся не сразу, а постепенно?
- Я имел в виду, - пояснил я, - что пока что мы с тобой исследовали только одну сторону дела. На примере пушкинской "Капитанской дочки" я пытался показать тебе, как сюжет взаимодействует с характерами героев произведения, помогает этим характерам выясниться, проявиться. Другая же сторона сложного процесса построения, создания сюжета литературного произведения состоит в том, что не только сюжет проявляет характер, но и характер, проявляясь, все отчетливее вырисовываясь в сознании художника, видоизменяет, ломает, а иногда так даже и взрывает первоначально придуманный писателем или взятый им прямо из жизни сюжет.

ХАРАКТЕР И СЮЖЕТ


Я, по-моему, однажды уже рассказывал, как какая-то знакомая Льва Николаевича Толстого упрекнула его в том, что он очень жестоко поступил с Анной Карениной, заставив ее броситься под поезд. А Толстой в ответ рассказал, как Пушкин удивил одного из своих друзей.
- Представь, - сказал он ему, - какую штуку удрала со мной Татьяна! Она замуж вышла. Этого я никак не ожидал от нее.
Рассказав своей собеседнице эту историю про Пушкина, Толстой заключил:
- То же самое и я могу сказать про Анну Каренину.
И добавил:
- Вообще, герои и героини мои делают иногда такие штуки, каких я не желал бы.
Легче всего предположить, что, отвечая так своей читательнице, Толстой просто пошутил. Вернее - отшутился, чтобы не вдаваться в долгие объяснения насчет того, почему он кинул свою героиню под паровоз. Такой же шуткой могли быть и знаменитые слова Пушкина про Татьяну, которая вопреки его авторским намерениям вдруг выскочила замуж за генерала.
На самом деле, однако, ни Пушкин, ни Толстой даже и не думали шутить. Они говорили чистую правду.
В 1930 году в Ленинграде вышла небольшая книжечка. Она называлась: "Как мы пишем". Составлена она была из рассказов самых разных писателей о своей работе. В числе ее авторов были Горький, Зощенко, Алексей Толстой, Тынянов, Константин Федин, Ольга Форш, Вячеслав Шишков и многие другие из самых крупных тогдашних наших писателей. Собственно, это были даже не рассказы, а - ответы на анкету.
Люди, задумавшие эту книжку, разослали разным писателям анкету, состоявшую из шестнадцати вопросов. Вопросы там были самые разные. Например, такие: "Каким материалом преимущественно пользуетесь (автобиографическим, книжным, наблюдениями и записями)?.. Когда работаете: утром, вечером, ночью? Сколько часов в день?.. Техника письма: карандаш, перо или пишущая машинка?.. Много ли вычеркиваете в окончательной редакции?.. Примерная производительность - в листах в месяц?.."
Каждый из опрашиваемых на все эти вопросы отвечал, естественно, по-своему. И ответы были получены самые разные. Выяснилось, что у одних писателей производительность высокая, а у других, наоборот, крайне низкая. Одни любят работать ночью, другие, наоборот, садятся за письменный стол с утра пораньше. Одни пользуются пишущей машинкой, другие предпочитают огрызок карандаша... Но был в этой анкете один вопрос, на который самые разные писатели ответили на удивление одинаково.
Вопрос этот был такой:

"Составляете ли предварительный план и как он меняется?"

Вот некоторые из ответов на этот вопрос.

ОТВЕТ А. М. ГОРЬКОГО

Плана никогда не делаю, план создается сам собою в процессе работы, его вырабатывают сами герои. Нахожу, что действующим лицам нельзя подсказывать, как они должны вести себя. У каждого из них есть своя биологическая воля.

ОТВЕТ АЛЕКСЕЯ ТОЛСТОГО.

Я никогда не составляю плана. Если составлю, то с первых страниц начну писать не то, что в плане. План для меня лишь руководящая идея, вехи, по которым двигаются действующие лица. План, как заранее проработанное архитектоническое сооружение, разбитый на части, главы, детали и пр., - бессмысленная затея, и я не верю тем, кто утверждает, что работает по плану...
Писать роман, повесть (крупное произведение) - значит жить вместе с вашими персонажами. Их выдумываешь, но они должны ожить, и, оживая, они часто желают поступать не так, как вам хотелось бы.

ОТВЕТ ЕВГЕНИЯ ЗАМЯТИНА

Нарезаны четвертушки бумаги, очинен химический карандаш, приготовлены папиросы, я сажусь за стол. Я знаю только развязку, или только одну какую-то сцену, или только одно из действующих лиц, а мне нужно их пять, десять. И вот на первом листке обычно происходит воплощение нужных мне людей, делаются эскизы к их портретам, пока мне не станет ясно, как каждый из них ходит, улыбается, ест, говорит. Как только они для меня оживут - они уже сами начнут действовать безошибочно, вернее - начнут ошибаться, но так, как может и должен ошибаться каждый из них. Я пробую перевоспитать их, я пробую построить их жизнь по плану, но если люди живые - они непременно опрокинут выдуманные для них планы И часто до самой последней страницы я не знаю, чем у меня (у них, у моих людей) все кончится. Бывает, что я не знаю развязки даже тогда, когда я ее знаю - когда с развязки начинается вся работа.
Так было, например, с повестью "Островитяне". Знакомый англичанин рассказал мне, что в Лондоне есть люди, живущие очень странной профессией: ловлей любовников в парках. Сцена такой ловли увиделась мне, как очень подходящая развязка, к ней приросла вся сложная фабула повести, а потом - к моему удивлению - оказалось, что повесть кончается совершенно иначе, чем было по плану. Герой повести - Кембл - отказался быть негодяем, каким я хотел его сделать.

ОТВЕТ ВЯЧЕСЛАВА ШИШКОВА

Писать-то начинаешь, конечно, по плану. Но когда примерно четверть работы сделана, возникают сначала недомолвки, потом и жестокие ссоры автора с героями. Автор сует в нос героя план: - "Полезай сюда, вот в это место", - а герой упирается, не лезет. Еще один-то ничего, с одним-то героем не считаешься, упрячешь его в план, он и сидит, как за решеткой. Однако мало по малу начинают заявлять свой протест и прочие действующие лица. Они так пристают, так с тобою спорят, утверждая свое право на независимое существование, что по ночам не спишь, теряешь аппетит, надолго запираешь рукопись в рабочий стол. А все-таки этот спор на большую пользу. Из спора, из столкновения автора с героями летят искры, озаряющие дальнейший путь творимой жизни, родится истина.
Всем вышесказанным я в самых грубых чертах хочу установить, что в процессе работы возможны (вернее - неизбежны) конфликты между холодным математическим рассудком автора и сферой истинного творчества. При таких конфликтах внезапно вспыхнувшее умственное озарение указывает автору иной путь, часто в корне отличающийся от преднамеренно составленного плана.

Все эти ответы говорят - чуть ли не слово в слово - то же, что говорил про своих героев Л. Н. Толстой. То же, что сказал однажды про свою Татьяну Пушкин. Стало быть, это не было личным, индивидуальным свойством Толстого и Пушкина. Стало быть (я уже говорил об этом в предисловии), мы тут столкнулись с неким общим, постоянно действующим законом художественного творчества.
И все-таки, что ни говори, все это звучит как-то странно.
Какие конфликты могут быть с персонажем у автора, который сам его, этого персонажа создал, выдумал? Как может не слушать писателя им самим выдуманным герой? Как самоубийство Вронского могло быть для Толстого "совершенно неожиданным", если он сам же это его самоубийство и придумал? И "штука", которую "удрала" Татьяна, выйдя замуж за генерала, тоже ведь была придумана не кем-нибудь, а самим Пушкиным. Как же она в таком случае могла быть для него неожиданной?
Герой литературного произведения - это ведь плод авторской фантазии, чистейший продукт писательского воображения. Какая же в таком случае может у него быть "биологическая воля"?
Горький, вероятно, предвидел, что эти его слова (насчет биологической воли, которой якобы обладает литературный герой) покажутся удивительными. Поэтому он счел нужным объяснить их.

ИЗ КНИГИ "КАК МЫ ПИШЕМ".
ОТВЕТ А. М. ГОРЬКОГО


Действующим лицам нельзя подсказывать, как они должны вести себя. У каждого из них есть своя биологическая воля. С этими качествами автор берет их из действительности, как свой материал, но как "полуфабрикат". Далее он "разрабатываете их, шлифуя силою своего личного опыта, своих знаний, договаривая за них не сказанные ими слова, довершая поступки, которых они не совершили, но должны были совершить по силе своих "природных" и "благоприобретенных" качеств.


Чтобы понять, как все это происходит, нам придется проделать еще одно небольшое расследование.

КАК РОЖДАЛСЯ И СКЛАДЫВАЛСЯ СЮЖЕТ ДРАМЫ
Л. Н. ТОЛСТОГО "ЖИВОЙ ТРУП"
Расследование ведут Автор и его воображаемый собеседник по прозвищу Тугодум


- Ты читал пьесу Толстого "Живой труп"? - спросил я у Тугодума.
- Ага, - ответил он. Но как-то неуверенно.
- Скажи честно: читал? - настойчиво повторил я свой вопрос.
- В театре видел, - нехотя признался Тугодум.
- Ну что ж, это уже кое-что, - кивнул я. - Но лучше все-таки прочти.
- Пьеса интересная, - похвалил Тугодум. - Здорово закручена. Прямо настоящий детектив. Я только не понял: неужели такое могло быть? Или Толстой все это выдумал?
- Кое-что выдумал, конечно, - ответил я. - Но в основу сюжета этой толстовской драмы легла подлинная история. Лев Николаевич был довольно коротко знаком с председателем Московского окружного суда Давыдовым. И тот однажды пересказал ему весьма необычное дело, которое слушалось у них в суде. Содержание этого дела произвело на Льва Николаевича сильное впечатление.
- Расскажите! - попросил Тугодум.
- Изволь, - согласился я. - Впрочем, прочти-ка лучше сам, собственными глазамм.
И я раскрыл перед ним книгу, в которой история, рассказанная Н. В. Давыдовым Л. Н. Толстому, была изложена наиболее обстоятельно и подробно.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Суббота, 21.12.2013, 20:44 | Сообщение # 19
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
ИСТОРИЯ, РАССКАЗАННАЯ Н. В. ДАВЫДОВЫМ Л. Н. ТОЛСТОМУ

Екатерина Павловна Гимер, представшая перед судом по обвинению в двоебрачии, семнадцати лет от роду вышла замуж за некоего Николая Гимера, служившего по министерству юстиции... Этот Николай Гимер страдал запоями, все больше опускался и чем дальше, тем реже показывался дома, став обитателем ночлежек и притонов. Он потерял должность и лишился средств к существованию.
Чем дальше, тем больше жизнь с мужем становилась для Екатерины Павловны непереносимой. Промучившись так два года, взяв с собою только что родившегося сына, она оставила мужа и поселилась с ребенком в каком-то подвале, почти без средств к жизни, имея лишь случайные заработки. Позже она окончила акушерские курсы и получила должность акушерки при мануфактуре Рабенек в Щелкове. Там, в Щелкове, она познакомилась с будущим своим вторым мужем - Чистовым. Крестьянин по происхождению, он был сперва служащим в конторе той же фабрики, где работала Екатерина Гимер, впоследствии же стал владельцем небольшого мыловаренного завода. Чистов полюбил Екатерину Гимер и сделал ей предложение. Пьяница-супруг не только дал согласие на развод, но и согласился принять вину на себя. Все могло бы уладиться. Однако же консистория в разводе отказала. И вот тогда-то и был придуман тот выход из создавшегося положения, который привел всех троих на скамью подсудимых. Она уговорила мужа написать письмо, в котором он заявлял, что, безуспешно пытаясь победить свой порок, был доведен до крайности голодом и холодом и, потеряв всякую надежду снова стать человеком, решился навсегда распроститься с жизнью.
Письмо, написаное Гимером, Екатерина Павловна доставила в полицию. Гимер оставил на льду замерзшей Москвы-реки свое пальто с документами в кармане. Три дня спустя из Москвы-реки был извлечен - еще живым - неизвестный человек в форме инженера путей сообщения. Он умер, не приходя в сознание, через десять минут после того, как был доставлен в полицейский участок. Городовые, естественно, сразу предположили, что это и есть несчастный самоубийца Николай Гимер. Екатерина Павловна была вызвана в полицейский участок для опознания тела своего мужа. Яко бы опознанный ею труп был ей выдан. Она похоронила его на Дорогомиловском кладбище, и, спустя некоторое время, получив от полиции "вдовий вид", обвенчалась в сельской церкви, неподалеку от Щелкова, с Чистовым.
Екатерина Павловна от души надеялась, что все останется в тайне, и она будет счастлива с новым мужем. Однако в начале того же года Гимер попытался получить новый паспорт и тут же был опознан. Все открылось, и против супругов Гимер создалось обвинение - "жены в двоебрачии и в необходимом пособничестве для этого со стороны мужа".
Екатерина и Николай Гимер были приговорены к лишению всех особенных прав и преимуществ и к ссылке на житье в Енисейскую губернию. По ходатайству перед министром юстиции ссылка в Сибирь была им заменена тюремным заключением на один год, но благодаря заступничеству тронутых их судьбой влиятельных лиц приговор приведен в исполнение не был.


- С интересом выслушав давыдовский рассказ, - сказал я, когда Тугодум дочитал эту историю до конца, - Толстой попросил Давыдова дать ему на время "Обвинительный акт по делу супругов Гимер" и прочие документы "Дела".
- Понятно, - сказал Тугодум. - И он взял оттуда этот сюжет и сделал из него пьесу.
- Фабулу, - поправил я. - Фабулу, а не сюжет. Сюжет у Толстого сложился совсем другой.
- То есть как это другой? - возмутился Тугодум. - Я эту пьесу совсем недавно смотрел. И очень хорошо ее помню. Сюжет тот же самый.
- Нет, - возразил я Тугодуму. - Сюжет совсем не тот же самый. Сейчас ты в этом убедишься. Начать с того, что у Толстого вся эта история случилась с людьми совершенно иного социального круга. Это различие проявилось уже в самом первом варианте его пьесы. Вот, взгляни!

ИЗ ПЕРВОГО ВАРИАНТА ДРАМЫ Л. Н. ТОЛСТОГО
"ЖИВОЙ ТРУП"

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лиза - изящно скромная в приемах и одежде 30-летняя женщина, слабая, нежная, впечатлительная и наивная.
Виктор Иванович Каренин - сильный, красивый, свежий лицом, корректный 30-летний человек, говорящий нескоро и вдумчиво.
Действие происходит в столице.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Уютная богатая гостиная


- Вот видишь, - сказал я, - "Уютная богатая гостиная".. А Екатерина Гимер, уйдя от мужа, ютилась в каком-то жалком подвале, бедствовала, прозябала чуть ли не в нищете. Да и потом, уже выходя за Чистова, венчалась с ним в какой-то сельской церкви. А тут прямо сказано: "Действие происходит в столице".
- Какая разница! - сказал Тугодум. - Сюжет-то все равно тот же самый.
- Фабула, - снова поправил я его. - Фабула, а не сюжет... Однако пойдем дальше. Екатерина Павловна Гимер легко получила согласие мужа на развод. И они бы прекраснейшим образом развелись. Но консистория им в разводе отказала.
- А что это такое - консистория?
- Это орган церковного управления при епархиальном архиерее. Расторгнуть брак в то время могла только церковь, поскольку только церковные браки и признавались государством. Муж Екатерины Павловны, как я уже сказал, против расторжения брака не возражал. А у Толстого...

ИЗ ДРАМЫ Л. Н. ТОЛСТОГО "ЖИВОЙ ТРУП"

Лиза (хватает письмо). Читай.
Каренин (читает).
"Лиза и Виктор, обращаюсь к вам обоим. Не буду лгать, называя вас милыми или дорогими. Не могу совладать с чувством горечи и упрека - упрека себе, но все-таки мучительного, когда думаю о вас, о вашей любви, о вашем счастии. Все знаю. Знаю, что, несмотря на то, что я муж, я рядом случайностей помешал вам... Но все-таки не могу удержаться от чувства горечи и холодности к вам... Но к делу. Это самое раздваивающее меня чувство и заставляет меня иначе, чем как вы хотели, исполнить ваше желание. Лгать, играть гнусную комедию, давая взятки в консистории, и вся эта гадость невыносима, противна мне. Как я ни гадок, но гадок в другом роде, а в этой гадости не могу принять участия, просто не могу. Другой выход, к которому я прихожу - самый простой: вам надо быть счастливыми. Я мешаю этому, следовательно, я должен уничтожиться..."
Лиза (хватая за руку Каренина) Виктор!
Каренин (читает)
"Должен уничтожиться. Я и уничтожаюсь. Когда вы получите это письмо, меня не будет".


- Да, - признал Тугодум. - Это изменение уже посерьезнее.
- Тут не одно изменение, а два, - поправил его я. - И оба они очень существенны.
- Почему это два? - не понял Тугодум.
- Даже три, - сказал я. - Первое, как мы с тобой уже отметили, состоит в том, что герой драмы Толстого, Федя Протасов, в отличие от господина Гимера, отказался дать свое согласие на развод. В истории Гимеров идею мнимого самоубийства мужа придумала Екатерина Павловна. А у Толстого идея эта исходит от самого Феди. Это два.
- А третье отличие?
- Третье отличие самое важное, - сказал я. - Супруги Гимер знали, что настоящий муж Екатерины Павловны жив. То есть они на самом деле были соучастниками преступного сговора. А герои драмы Толстого - Лиза и ее будущий муж Виктор Каренин - искренне верили, что Федя покончил с собой.
- Да, - признал Тугодум. - Для суда это действительно важно. Тут ничего не скажешь.
- Не только для суда, - заметил я. - Но к этому мы еще вернемся. А сейчас пойдем дальше. В подлинной истории Гимеров, как ты знаешь, правда вышла наружу, когда мнимый покойник попытался получить новый паспорт.
- Ну да.
- А у Толстого...

ИЗ ДРАМЫ Л. Н. ТОЛСТОГО "ЖИВОЙ ТРУП"

Грязная комната трактира. Стол с пьющими чай и водку. На первом плане столик, у которого сидит опустившийся, оборванный Федя и с ним Петушков, внимательный, нежный человек, с длинными волосами, духовного вида. Оба слегка выпивши.

Петушков. Я понимаю, понимаю... Вот это настоящая любовь... Ну, а как же вы разошлись с вашей женой?
Федя. Ах! (Задумывается.) Это удивительная история. Жена моя замужем.
Петушков. Как же? Развод?
Федя. Нет. (Улыбается.) Она от меня осталась вдовой.
Петушков. То есть как же?
Федя. А так же: вдовой. Меня ведь нет.
Петушков. Как нет?
Федя. Нет. Я труп. Да. (Артемьев перегибается, прислушивается.) Видите ли... Вам я могу сказать. Да это давно, и фамилию мою настоящую вы не знаете. Дело было так. Когда я уже совсем измучил жену, прокутил все, что мог, и стал невыносим, явился покровитель ей. Не думайте, что что-нибудь грязное, нехорошее - нет - мой же приятель и хороший, хороший человек... Он знал жену с детства, любил ее и потом, когда она вышла за меня, примирился с своей участью. Но потом, когда я стал гадок, стал мучить ее, он стал чаще бывать у нас. Я сам желал этого. И они полюбили друг друга, а я к этому времени совсем свихнулся и сам бросил жену... Я сам предложил им жениться. Они не хотели... Он, религиозный человек, считал грехом брак без благословенья. Ну, стали требовать развод, чтоб я согласился. Надо было взять на себя вину. Надо было всю эту ложь... И я не мог. Поверите ли, мне легче было покончить с собой, чем лгать. И я уже хотел покончить. А тут добрый человек говорит: зачем? И все устроили. Прощальное письмо я послал, а на другой день нашли на берегу одежду и мой бумажник, письма. Плавать я не умею.
Петушков. Ну, а как же тело-то не нашли же?
Федя Нашли. Представьте. Через неделю нашли тело какое-то. Позвали жену смотреть. Разложившееся тело. Она взглянула. Он? - Он. Так и осталось. Меня похоронили, а они женились и живут здесь и благоденствуют. А я - вот он. И живу и пью. Вчера ходил мимо их дома. Свет в окнах, чья-то тень прошла по сторе. И иногда скверно, а иногда ничего. Скверно, когда денег нет... (Пьет.)
Артемьев (подходит). Ну, уж простите, слышал вашу историю. История очень хороша и, главное, полезная. Вы говорите скверно, когда денег нет. Это нет сквернее. А вам в вашем положении надо всегда иметь деньги. Ведь вы труп. Хорошо.
Федя. Позвольте. Я не вам рассказывал и не желаю ваших советов.
Артемьев. А я желаю их вам подать. Вы труп, а если оживете, то что они-то - ваша супруга с господином, которые благоденствуют, - они двоеженцы и в лучшем случае проследуют в не столь отдаленные. Так зачем же вам без денег быть?
Федя. Прошу вас оставить меня.
Артемьев. Просто пишите письмо. Хотите я напишу, только дайте адрес, а вы меня поблагодарите.
Федя. Убирайтесь. Я вам говорю. Я вам ничего не говорил.
Артемьев. Нет, говорили. Вот он свидетель. Половой слышал, что вы говорили, что труп.
Половой. Мы ничего не знаем.
Федя. Негодяй.
Артемьев. Я негодяй? Ей, городовой. Акт составить.


- Ну как? - спросил я. - Есть разница?
- Да, - нехотя признал Тугодум. - Но самая-то суть истории от этого все-таки не изменилась.
- Ты думаешь?.. Ну что ж, если, на твой взгляд, все эти подробности мало что изменили в истории супругов Гимеров, обратимся к финалу толстовской драмы. В жизни, как ты, надеюсь, помнишь, Гимеры были приговорены к ссылке, которая была им заменена годом тюремного заключения. Но и этот приговор приведен в исполнение не был. А у Толстого...

ИЗ ДРАМЫ Л. Н. ТОЛСТОГО "ЖИВОЙ ТРУП"

Коридор в здании Окружного суда. К Феде подходит Петрушин, адвокат, толстый, румяный, оживленный.
Петрушин. Ну, батюшка, дела наши хороши, только вы в последней речи не напортите мне.
Федя. Да я не буду говорить. Что им говорить? Я не буду... Я ничего не скажу.
Петрушин. Отчего?
Федя. Не хочу и не скажу. Вы только мне скажите, в худшем случае что может быть?
Петрушин. Я уже говорил вам в худшем случае ссылка в Сибирь.
Федя. То есть кого ссылка?
Петрушин. И вас и вашей жены.
Федя. А в лучшем?
Петрушин. Церковное покаяние и, разумеется, расторжение второго брака.
Федя. То есть они опять меня свяжут с ней, то есть ее со мной?
Петрушин. Да, уж это как должно быть... (Замечая, что их окружили и слушают) Я устал, пойду посижу, и вы отдохните, пока присяжные совещаются...
Федя. И другого не может быть решения?
Петрушин. (уходя). Никакого другого...
Судейский. Проходите, проходите, нечего в коридоре стоять.
Федя. Сейчас. (Вынимает пистолет и стреляет себе в сердце. Падает. Все бросаются к нему) Ничего, кажется, хорошо. Лизу...

Выбегают из всех дверей зрители, судьи, подсудимые, свидетели. Впереди всех Лиза...

Лиза. Что ты сделал, Федя? Зачем?
Федя. Прости меня, что не мог... иначе распутать тебя... Не для тебя... мне этак лучше. Ведь я уж давно... готов... Как хорошо... Как хорошо... (Кончается)

Занавес

- Да-а, - задумчиво протянул Тугодум. - Это действительно... Это Толстой и в самом деле круто повернул...
- Ты думаешь, это Толстой? - спросил я.
- А то кто же?
- То-то и дело, что не сам Толстой внес все эти сюжетные изменения в историю, рассказанную ему председателем Московского окружного суда.
- Он не один писал эту пьесу, что ли? - спросил Тугодум. - У него был соавтор?
- Да нет, - сказал я - Писал-то он ее один. Но изменить чуть ли не все наиважнейшие сюжетные обстоятельства его заставил...
- Да кто же? Кто? - не выдержал Тугодум.
- Главный герой всей этой драмы: Федя Протасов.
- Вы шутите?
- Ну хорошо, - уступил я. - Если такое объяснение кажется тебе неправдоподобным, сформулирую это иначе. Все эти сюжетные перемены в фабулу пьесы внес, конечно, сам Толстой. Но не собственным своим волеизъявлением, а подчиняясь воле своего героя.
- Как это? Я не понимаю.
- Сейчас поймешь, - сказал я. - Начнем с самого первого сюжетного изменения, внесенного Толстым в фабулу своей пьесы.

ИЗ ДРАМЫ Л. Н. ТОЛСТОГО "ЖИВОЙ ТРУП"

Князь Абрезков. Вы знаете его и его семьи строгие православные убеждения. Я не разделяю их. Я шире смотрю на вещи. Но уважаю их и понимаю. Понимаю, что для них и в особенности для матери немыслимо сближение с женщиной без церковного брака.
Федя. Да, я знаю его туп... прямолинейность, консерватизм в этом отношении. Но что же им нужно? Развод? Я давно сказал им, что готов дать, но условия принятия вины на себя, всей лжи, связанной с этим, очень тяжелы.
Князь Абрезков. Я понимаю вас и разделяю. Но как же быть? Я думаю, можно так устроить. Впрочем, вы правы. Это ужасно, и я понимаю вас.
Федя (жмет руку) Благодарствуйте, милый князь. Я всегда знал вас за честного, доброго человека. Ну, скажите, как мне быть? Что мне делать? Войдите во все мое положение. Я не стараюсь сделаться лучше. Я негодяй. Но есть вещи, которые я не могу спокойно делать. Не могу спокойно лгать.
Князь Абрезков. Так что же мне сказать?
Федя. Скажите, что сделаю то, что они хотят. Ведь они хотят жениться - чтобы ничто не мешало им жениться?
Князь Абрезков. Разумеется.
Федя. Сделаю. Скажите, что наверное сделаю.


- Как видишь, - сказал я, когда Тугодум дочитал этот отрывок до конца, - все уперлось в характер Феди. Такому человеку, как Федя Протасов, легче покончить с собой, чем участвовать во всей той лживой церемонии, через которую необходимо было пройти, чтобы добиться развода.
- Это верно, - сказал Тугодум. - Это я понимаю.
- Теперь возьми историю его разоблачения. Муж Екатерины Гимер, как ты помнишь, стал хлопотать о получении нового паспорта. И тут-то все и вышло наружу. Щепетильный Федя так поступить, конечно, тоже не мог. Он ни за что не подверг бы свою бывшую жену риску такого разоблачения. И вот Толстой, чтобы сохранить верность правде - правде характера своего героя, - придумывает сцену в трактире, где Федя становится невольной жертвой подслушавшего его признание шантажиста-доносчика.
- Вот видите, - обрадовался Тугодум. - Сами сказали: Толстой придумывает.
- Ну да. Толстой. Но опять подчиняясь воле своего героя, логике его характера. Ну и наконец - финал. Тут-то уж и сомнений быть не может, что финал толстовской драмы целиком вытекает из характера главного ее героя. Такому человеку, как Федя, на самом деле легче умереть, чем снова связать себя с Лизой, - вернее, Лизу с собой. И тот приговор, который адвокату представляется наиболее благополучным - никакой ссылки, никакой тюрьмы, всего лишь церковное покаяние, но, разумеется, расторжение счастливого брака Лизы с Виктором, - для Феди этот "легкий" приговор оказался бы самым ужасным.
- Да, я согласен, - сказал Тугодум. - Такой человек, как Федя Протасов, и в самом деле не мог поступить иначе. Но ведь это не кто-нибудь, а сам Толстой сделал его таким. Никто ведь не мешал Толстому сделать своего героя... ну... как бы это сказать...
- Более покладистым? - подсказал я.
- Да хоть бы обыкновенным пьянчужкой, как этот Гимер. Зачем ему понадобилось, чтобы вся эта история происходила именно вот с таким, не совсем обычным человеком, как Федя?
- О, вот тут ты подошел к самой сути толстовского замысла. Как ты думаешь, почему Толстого так заинтересовала вся эта история?
- Ну, это-то как раз понятно, - сказал Тугодум. - История сама по себе такая крутая, что прямо просится, что бы из нее сделали пьесу. Или даже роман. Я думаю, ни один писатель не прошел бы мимо такого детективного сюжета.
- Значит, ты думаешь, что Льва Николаевича привлек только детективный характер этой фабулы?
- Ну да! А что же еще?
- Сюжет, забрезживший в его сознании, когда он столкнулся с делом супругов Гимер, вероятно, и в самом деле поразил воображение Толстого своей выразительностью, - согласился я. - Но история Гимеров, я думаю, привлекла его не только этим.
- А чем же еще? - спросил Тугодум.
- Необыкновенное решение Феди Протасова, - ответил я, - очень лично задело Толстого. Оно привлекло его как некий выход из тупиковой ситуации, в которой оказался он сам.
- То есть как! - изумился Тугодум. - Уж не хотите ли вы сказать, что Толстой...
- Нет-нет, - улыбнулся я - Толстой не был запойным пьяницей и не уходил в загул с цыганами. Но он, как и его герой, не в силах был жить так называемой нормальной жизнью. Как и его герой, он постоянно помышлял о разрыве с семьей, об уходе из дому. О формальном разводе для него тоже, как ты понимаешь, не могло быть и речи. И он мучился, страдал, не зная, как разрубить этот проклятый узел.
- Да, я знаю, - сказал Тугодум. - Но ведь это с ним случилось потом, уже перед самой смертью.
- Окончательно решился он на это только в тысяча девятьсот десятом году. Но еще задолго до своего ухода из дому он несколько раз был очень близок к такому решению. Собственно, даже не близок, а уже принимал такое решение. Но в те разы у него не хватало сил его осуществить.

ИЗ ПИСЬМА С. А. ТОЛСТОЙ Т. А. КУЗМИНСКОЙ
20 декабря 1885 года


Случилось то, что уже столько раз случалось! Левочка пришел в крайне нервное настроение. Сижу раз, пишу, входит. Я смотрю - лицо страшное. До сих пор жили прекрасно; ни одного слова неприятного не было сказано, ну ровно, ровно ничего. "Я пришел сказать, что хочу с тобой разводиться, жить так не могу, еду в Париж или в Америку"

- А в чем дело-то было? - спросил Тугодум, прочитав это письмо.
- Дело было в том, что жизнь, которой он жил, тяготила его своим несоответствием тем представлениям, тем взглядам, которые он исповедовал и проповедовал. Жене эта его повседневная жизнь представлялась вполне нормальной, а ему - фальшивой, насквозь лживой. Мириться с этой ложью он не мог, а разрубить этот узел - не было сил. И он мучился, страдал. В тот раз, в 1885 году, все как-то уладилось, улеглось. Но двенадцать лет спустя повторилось снова. На этот раз он уже даже написал жене прощальное письмо, в котором объявлял о своем уходе.

ИЗ ПИСЬМА Л. Н. ТОЛСТОГО С. А. ТОЛСТОЙ
8 июля 1897 года


Дорогая Соня,
Уж давно меня мучает несоответствие моей жизни с моими верованиями. Заставить вас изменить вашу жизнь, ваши привычки, к которым я же приучил вас, я не мог, уйти от вас до сих пор я тоже не мог, думая, что лишу детей, пока они были малы, хоть того малого влияния, которое я мог иметь на них, и огорчу вас, продолжать жить так, как я жил эти 16 лет, то борясь и раздражая вас, то сам подпадая под те соблазны, к которым я привык и которыми я окружен, я тоже не могу больше, и я решил теперь сделать то, что давно хотел сделать, - уйти...
Если бы открыто сделал это, были бы просьбы, осуждения, споры, жалобы, и я бы ослабел, может быть, и не исполнил бы своего решения, а оно должно быть исполнено. И потому, пожалуйста, простите меня, если мой поступок сделает вам больно, и в душе своей, главное, ты, Соня, отпусти добровольно и не ищи меня, и не сетуй на меня, не осуждай меня.


- И в этот раз тоже сил не хватило уйти? - сказал Тугодум.
- Не хватило, - кивнул я. - Терзался, мучительно пытался найти выход. И так и не нашел. Но, не найдя его для себя, он нашел его для своего героя, для Феди Протасова. Потому-то и ухватился так за эту историю. В ней померещился ему тот самый выход из тупика, в котором они оба оказались.
- Кто это - они оба? - не понял Тугодум.
- Лев Николаевич Толстой и Федя Протасов.
- Скажете тоже! - возмутился Тугодум. - Да что между ними общего! Про Толстого вы мне все объяснили! что его мучило и почему. А Федя этот чем мучился! Слабовольный человек, алкоголик...
- Да, ты прав, - согласился я - Федя человек слабый. Но его тяга к алкоголю - не просто медицинский случай...

ИЗ ДРАМЫ Л. Н. ТОЛСТОГО "ЖИВОЙ ТРУП.

Федя. Я негодяй. Но есть вещи, которые я не могу спокойно делать. Не могу спокойно лгать.
Князь Абрезков. Я вас тоже не понимаю. Вы, способный, умный человек, с такой чуткостью к добру, как это вы можете увлекаться, можете забывать то, что сами от себя требуете? Как вы дошли до этого, как вы погубили свою жизнь?
Федя (пересиливает слезы волнения). Вот уже десять лет я живу своей беспутной жизнью. И в первый раз такой человек, как вы, пожалел меня. Спасибо вам. Как я дошел до своей гибели? Во-первых, вино. Вино ведь не то что вкусно. А что я ни делаю, я всегда чувствую, что не то, что надо, и мне стыдно. Я сейчас говорю с вами, и мне стыдно. А уж быть предводителем, сидеть в банке - так стыдно, так стыдно... И только, когда выпьешь, перестанет быть стыдно.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Суббота, 21.12.2013, 20:50 | Сообщение # 20
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
- Как видишь, - сказал я, когда Тугодум прочел это признание Феди Протасова, - Федя тоже не так прост. И в чем-то он даже похож на Льва Николаевича: так же, как тот, мучается фальшью, ложью той жизни, которая его окружает. Оттого и пьет... Пойми, я вовсе не утверждаю, что Федя Протасов - двойник Льва Толстого. Но что-то от себя самого, от собственного душевного опыта Толстой в этого своего героя все-таки вложил... Ну, как? Понял теперь, почему Толстому понадобилось, чтобы вся эта история происходила в его пьесе не с обыкновенным пьянчужкой вроде Гимера, а с таким человеком, как Федя Протасов?
- Понял, - сказал Тугодум. - Потому что так ему было легче выразить через эту историю свою главную мысль. Верно?
- Не совсем. Правильнее было бы сказать, что он выяснял для себя эту свою главную мысль, доискивался, докапывался до нее, разворачивая в своем воображении историю Феди Протасова, вживаясь в его образ. Ты ведь слышал, наверно, такое выражение: "Искусство - это мышление в образах"?
- Ну да. Конечно, слышал.
- И как ты это понимаешь!
- Ну, ученый, например, выражает свои мысли понятиями. А художник, писатель, драматург - образами.
- В общем, верно, - согласился я. - Но такое определение не исключает, что писатель, - романист или драматург, - как бы воплощает в образы, иллюстрирует образами некую заранее известную ему мысль.
- А разве это не так?
- Нет конечно! В том-то вся и штука, что он мыслит образами, а не облекает готовую мысль в образную форму.
- Какая разница? - сказал Тугодум. - Что в лоб, что по лбу.
- Разница огромная, - сказал я. - Прочти-ка внимательно вот это письмо. Я думаю, оно многое тебе объяснит.

ИЗ ПИСЬМА Л. Н. ТОЛСТОГО Н. Н. СТРАХОВУ
26 апреля 1876 года


Если же бы я хотел сказать словами все то, что имел в виду выразить романом, то я должен бы был написать роман тот самый, который я написал, сначала. Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собою, для выражения себя, но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак нельзя; а можно только посредственно - словами описывая образы, действия, положения.
Одно из очевиднейших доказательств этого для меня было само убийство Вронского, которое вам понравилось. Этого никогда со мной так ясно не бывало. Глава о том, как Вронский принял свою роль после свидания с мужем, была у меня давно написана. Я стал поправлять ее и совершенно для меня неожиданно, но несомненно, Вронский стал стреляться. Теперь же для дальнейшего оказывается, что это было органически необходимо.

- Про Вронского вы мне это уже читали, - сказал Тугодум.
- Верно. Но тогда я отметил только одну сторону дела: то, что самоубийство Вронского явилось для Толстого полной неожиданностью. А сейчас хочу обратить твое внимание на другое. Смотри: Толстой говорит, что лишь потом, много позже для него стало ясно, что самоубийство Вронского было, как он выразился, органически необходимо для дальнейшего. А в тот момент, когда он это самоубийство описывал, он сам этого еще и не предполагал... Вот и с "Живым трупом", я думаю, это было так же. Начиная претворять этот свой замысел в сюжет, Толстой еще и сам толком не знал, как он сложится - этот самый сюжет его пьесы.
- И вот это и есть мышление образами? - спросил Тугодум.
- Ну да, - сказал я. - Мыслить образами - это, собственно, и значит мыслить сюжетно.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ОБРАЗ

ХУДОЖНИК МЫСЛИТ...


Вернемся к уже знакомой нам формуле: "Искусство - это мышление в образах". Это определение постоянно встречается в статьях Белинского. (Кстати, это именно он ввел в русскую литературу само понятие образа.)
"Философ, - писал Белинский, - говорит силлогизмами, поэт - образами".
Из этого определения как будто бы вытекает, что конечная цель у мыслителя (философа) и художника - одна: она состоит том, чтобы как можно лучше, убедительнее, доказательнее выразить некую идею. Разница - лишь в форме ее выражения.
Многие писатели и поэты именно так и представляли смысл своей художественной работы.

ИЗ СТАТЬИ В. В. МАЯКОВСКОГО
"ЭТУ КНИГУ ДОЛЖЕН ПРОЧЕСТЬ КАЖДЫЙ"


"Да здравствует социализм!" - под этим лозунгом строит новую жизнь политик.
"Да здравствует социализм!" - этим возвышенный, идет под дула красноармеец.
"Днесь небывалой сбывается былью социалистов великая ересь" - говорит поэт.
Если бы дело было в идее, в чувстве - всех троих пришлось бы назвать поэтами. Идея одна. Чувство одно.
Разница только в способе выражения.


Понятие "образ" является общим для всех - самых разных - видов искусства. Оно приложимо и к музыке, и к архитектуре. Но с наибольшей очевидностью, с наибольшей наглядностью образная природа искусства проявляется в живописи, в театре, в кино и, разумеется, в художественной литературе.
Именно литература являет нам великое множество примеров, показывающих, что художественный образ - это не просто отражение или воссоздание средствами искусства некой жизненной реальности, но прежде всего - запечатленная, воплощенная в этом художественном отражении реальности авторская мысль.
Особенно ясно это видно на примере тех художественных образов, имена которых стали нарицательными. Взять, скажем, таких литературных героев, как Гамлет, Дон-Кихот, Тартюф, Плюшкин, Собакевич, Манилов, Обломов... Совершенно очевидно, что в каждом из них выражена некая идея, определенный взгляд художника на изображаемую им действительность, а в иных случаях даже приговор его этой действительности или некоторым свойствам человеческой натуры. Недаром от имен таких литературных героев образовались даже понятия, которыми мы постоянно пользуемся для оценки или определения тех или иных жизненных явлений: "Маниловщина", "Обломовщина", "Гамлетизм", "Донкихотство".
Однако из того, что художественный образ всегда выражает некую авторскую мысль, ни в коем случае не следует, что образ это - знак, иероглиф. Или, говоря проще, - иллюстрация, своего рода наглядное пособие, созданное и существующее исключительно для выражения той или иной - пусть даже важной и безусловно правильной мысли.
А дело, к сожалению, очень часто представлялось и изображалось (да и сейчас еще порой изображается) именно вот таким образом.
В 1934 году И. Ильф и Е. Петров сочинили и опубликовали юмористический рассказ "Разговоры за чайным столом". В сущности, это был даже не рассказ, а фельетон, в котором довольно зло высмеивались некоторые характерные черты преподавания разных предметов (географии, истории, литературы) в тогдашней советской школе.

ИЗ РАССКАЗА И. ИЛЬФА И Е. ПЕТРОВА
"РАЗГОВОРЫ ЗА ЧАЙНЫМ СТОЛОМ"


Разговор обычно начинал папа.
- Ну, что у вас нового в классе? - спрашивал он.
- Не в классе, а в группе, - отвечал сын. - Сколько раз я тебе говорил, папа, что класс - это реакционно-феодальное понятие.
- Хорошо, хорошо. Пусть группа. Что же учили в группе?
- Не учили, а прорабатывали. Пора бы, кажется, знать.
- Ладно, что же прорабатывали?
- Мы прорабатывали вопросы влияния лассальянства на зарождения реформизма.
- Вот как! Лассальянство?.. Ну, а по русскому языку что сейчас уч... то есть прорабатываете?.. Кто написал "Мертвые души"?.. Не знаешь? Гоголь написал. Гоголь.
- Вконец разложившийся и реакционно настроенный мелкий мистик... - обрадованно забубнил мальчик.
- Два с минусом! - мстительно сказал папа. - Читать надо Гоголя, учить надо Гоголя, а прорабатывать будешь в Комакадемии лет через десять. Ну-с, расскажите мне, Ситников Николай, про Нью-Йорк.
- Тут наиболее резко, чем где бы то ни было, - запел Коля, выявляются капиталистические противоре...
- Это я сам знаю. Ты мне скажи, на берегу какого океана стоит Нью-Йорк?
Сын молчал.
- Сколько там населения?
- Не знаю.
- Где протекает река Ориноко?
- Не знаю.
- Кто была Екатерина Вторая?
- Продукт.
- Как продукт?
- Я сейчас вспомню. Мы прорабатывали... Ага! Продукт эпохи нарастающего влияния торгового капита...
- Ты скажи, кем она была? Должность какую занимала?
- Этого мы не прорабатывали.
- Ах, так! А каковы признаки делимости на три?
- Вы кушайте, - сказала сердобольная мама. - Вечно у них эти споры.
- Нет, пусть он мне скажет, что такое полуостров? - кипятился папа. - Пусть скажет, что такое Куро-Сиво? Пусть скажет, что за продукт был Генрих Птицелов?


Это, конечно, был шарж. Карикатура. И как во всякой карикатуре здесь имело место некоторое преувеличение. Преподавание географии, а тем более таких наук, как физика, химия, алгебра, геометрия, тригонометрия, и в 30-е годы в советских школах велось не так уж плохо: стране нужны были грамотные инженеры и техники. А какой же инженер без знания физики и тригонометрии!
Хуже обстояло дело с историей.
А с литературой - совсем плохо.
Тут Ильф и Петров, пожалуй, даже и не сгустили краски. Тут у них никаким преувеличением даже и не пахло.
Гоголь и в самом деле числился тогда "реакционно настроенным мистиком". Толстой - выразителем настроений патриархального крестьянства И Онегин был - "продукт". И Печорин - "продукт" И Обломов - "продукт".

ИЗ ВОСЬМОГО ТОМА "ЛИТЕРАТУРНОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ",
ВЫШЕДШЕГО В СВЕТ В 1934 ГОДУ

ОБЛОМОВЩИНА - отображенное Гончаровым явление помещичьего строя эпохи распада крепостничества в России...
Термин "ОБЛОМОВЩИНА" введен Гончаровым в романе "Обломов", главный персонаж которого, давший имя роману, является порождением старого патриархально-поместного уклада... Социальные корни ОБЛОМОВЩИНЫ уходят в крепостное, технически отсталое, почти натуральное дворянское хозяйство. Обломовцы глухи были к политико-экономическим истинам о необходимости быстрого и живого обращения капиталов, об усиленной производительности и мене продуктов"... Хозяйство велось в условиях грубой эксплоатации крестьянина, средствами примитивной техники, в обстановке еще не растраченных природных богатств. Отсталая экономика обломовского хозяйства создавала почву для примитивных общественных и бытовых отношений, содержанием которых являлась крепостническая эксплоатация. Лень, развращавшая и дворовых, моральная и умственная косность - основные качества Обломова, выросшие на почве социально-экономической отсталости и классового паразитизма крепостничества.

С того времени, как был написан процитированный выше фельетон Ильфа и Петрова и эта статья из "Литературной энциклопедии" (а написаны они были в одном и том же, 1934 году), утекло много воды. Множество перемен произошло за минувшие с той поры годы в жизни нашей школы.
"Группы" стали опять называться "классами". Одно время ввели даже, как в старых русских гимназиях, раздельное обучение. Школьников и школьниц обрядили в форму, неотличимую от старой, дореволюционной, гимназической. Потом раздельное обучение и гимназическую форму отменили. Потом... Но не будем вспоминать все, что случилось в жизни нашей школы за прошедшие с той поры шесть десятков советских лет. Перенесемся сразу в нынешнее, наше время.
Передо мною книга, вышедшая в свет в 1994 году "100 сочинений для школьников и абитуриентов" Цель авторов этой книги состояла в том, чтобы предложить старшекласснику, оканчивающему школу или уже окончившему ее и поступающему в ВУЗ, самую новую, самую современнную, сегодняшнюю трактовку старых (так сказать, "вечных", не стареющих) школьных тем.
Посмотрим же, как изменилась за минувшие годы интерпретация образа ну хоть того же гончаровского Обломова:

ИЗ КНИГИ "100 СОЧИНЕНИЙ ДЛЯ ШКОЛЬНИКОВ
И АБИТУРИЕНТОВ"


Иван Александрович Гончаров написал смелый антикрепостнический роман "Обломов", в котором видел путь освобождения России от крепостнического рабства не в крестьянской революции, а в правительственных реформах. Ненависть к крепостничеству и убеждение в том, что литература должна быть проникнута "глубоким взглядом на жизнь", помогали писателю сказать суровую правду о российской действительности.
Царство крепостной России - вот истоки обломовской апатии, бездеятельности, страха перед жизнью. Привычка получать все даром, не прикладывая к этому труда, - основа всех поступков и образа действий Обломова. Да и не только его одного.
Теперь попробуем на минуту представить себе, от чего отказался Обломов и в каком направлении могла бы пойти его жизнь. Вообразим себе иной ход сюжета романа. Ведь многие современники Обломова, выросшие в тех же условиях, преодолевают их пагубное влияние и поднимаются до служения народу, Родине. Представим себе: Ольге Ильинской удается спасти Обломова. Любовь их соединяется в браке. Любовь и семейная жизнь преображают нашего героя. Он становится вдруг деятельным и энергичным. Понимая, что крепостной труд не принесет ему больших выгод, он освобождает своих крестьян. Обломов выписывает из-за границы новейшую сельхозтехнику, нанимает сезонных рабочих и начинает вести свое хозяйство по-новому, по-капиталистически. За короткий срок 0бломову удается разбогатеть. К тому же умная жена помогает ему в предпринимательской деятельности.

Представим себе другой вариант. Обломов "пробуждается" ото сна сам. Видит свое гнусное прозябание, бедность своих крестьян и "уходит в революцию". Быть может, он станет видным революционером. Его революционная организация поручит ему очень опасное задание, и он его успешно выполнит. 06 Обломове напишут в газетах, и имя его узнает вся Россия.
Но это все фантазии. Изменить роман Гончарова нельзя. Он написан очевидцем тех событий, он отражал то время, в котором жил. А это было время накануне отмены крепостного права в России. Время ожидания перемен. В России готовилась реформа, которая должна была круто изменить ход событий. А пока тысячи помещиков эксплуатировали крестьян, полагая, что крепостное право будет существовать вечно.
И в нынешней России все мы в ожидании перемен. Реформы должны привести страну к процветанию. Только деятельные и энергичные люди спасут Россию. А для этого надо учиться, трудиться, работать.

Нельзя сказать, чтобы новые веяния, принесенные в нашу жизнь грандиозными историческими переменами, случившимися за минувшие семьдесят лет, а особенно в последнее десятилетие, так-таки уж совсем не отразились на этой "новой" трактовке старого гончаровского романа.
В отличие от автора статьи из "Литературной энциклопедии" 1934 года, автор сегодняшнего "образцового" сочинения на эту тему весьма сочувственно относится к реформам Александра Второго. Похоже даже, что реформы представляются ему более разумным выходом из исторического тупика, в котором оказалась крепостническая Россия, нежели крестьянская революция. И воображаемый образ Обломова, вступившего на путь капиталистического предпринимательства, видится ему не менее, а может быть, даже и более привлекательным, чем столь же фантастический образ Обломова, который "уходит в революцию". Это все, конечно, результат тех новых веяний, той новой "реформистской" идеологии, которая (в отличие от революционной идеологии 30-х годов) господствует сейчас в нашем обществе.
Но при всем при том Обломов в изображении автора этого "образцового" сочинения - такой же "продукт", каким он был 60 лет назад в изображении автора тогдашней "Литературной энциклопедии". Причем, самое смешное, что он остается продуктом во всех трех своих ипостасях: в первой, реальной, в какой изобразил его Гончаров, и в двух других, воображаемых, каким он стал бы, избрав начертанные им для него автором этого сочинения иные пути. Разница лишь в том, что в первом случае он видится автору как "продукт помещичьего строя эпохи распада крепостничества", во втором - как "продукт развития новых, капиталистических отношений", а в третьем - как "продукт нарастающего революционного движения".
В некоторых отношениях книжка "100 сочинений для школьников и абитуриентов", из которой я выписал это сочинение про Обломова, прямо-таки разительно отличается от старых учебников, старых литературоведческих справочников и энциклопедий. Один только перечень тем поражает своей новизной. Рядом со старыми, традиционными, так сказать, "вечными" темами школьных сочинений тут присутствуют и такие, о которых еще совсем недавно нельзя было даже и помыслить. Тут и "Доктор Живаго" Бориса Пастернака, и "Мастер и Маргарита" Михаила Булгакова, и "Жизнь и творчество Александра Солженицына", и "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина" Владимира Войновича. Но в трактовке традиционных, "вечных" литературных тем и образов автор (или авторы) этих сочинений, как видите, недалеко ушли от того, что вдалбливали школьникам на уроках литературы более чем полвека тому назад.
Из этого, однако, совсем не следует, что в оценке и трактовке этих классических образов в нашем общественном сознании так-таки уж совсем ничего не переменилось. Переменилось, и еще как!
Вот, например, в статье, появившейся несколько лет назад в "Комсомольской правде", была предпринята попытка радикально пересмотреть традиционный взгляд на два классических образа классической русской литературы - Базарова и Обломова.
В первом разделе этой статьи, озаглавленном "Базаров нашего времени", рассказывалось о некоем Саше Пленкине, которым владела страсть к естественным наукам. Он ловил зверушек и пташек и интересовался, как у них внутри все устроено. Комнату его украшали чучела изученных им животных. Ничто не предвещало никаких трагедий. Но однажды к Саше зашел одноклассник и неосторожно посмеялся над его увлечением. Кажется, даже назвал все это "чушью собачьей". О том, что произошло дальше, автор статьи рассказывает так:

ИЗ СТАТЬИ И. ВИРАБОВА
"ВСКРЫТИЕ ПОКАЗАЛО, ЧТО БАЗАРОВ ЖИВ"
"Комсомольская правда", 25 июня 1991 года


Саша незаметно подобрал увесистый дрын, зашел сзади и опустил его на голову одноклассника. Покончив с процедурой забивания крупного млекопитающего, продолжил свои исследования. Перед ним лежал не изученный еще экземпляр. Таких в коллекции не было. А наука - на первом месте. Пленкин взял скальпель и, вскрыв приятеля, приступил к изучению внутренностей.


Заинтересовавшись этой жуткой историей, автор статьи отправился в колонию для несовершеннолетних, где отбывал свой срок юный естествоиспытатель. Но свидеться с Сашей Пленкиным ему не удалось: того тем временем уже переправили в другую колонию, "взрослую".
Можно было, конечно, разыскать его и там. Но автор этого делать не стал, потому что ему и так вдруг все стало ясно.

ИЗ СТАТЬИ И. ВИРАБОВА
"ВСКРЫТИЕ ПОКАЗАЛО, ЧТО БАЗАРОВ ЖИВ"


В который раз смотрю видеофильм, снятый местными комсомольцами. Пленкин глядит с экрана. Большие глаза посажены широко и смотрят цепко, скрывая явственно какую-то глубинную идею.
Дикая история.
Но что-то знакомое до жути в этом лице. Вот оно:
"Я лягушку распластываю, да посмотрю, что у нее там внутри делается, а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я и буду знать, что у нас внутри делается".
Конечно - Базаров. Жив, курилка. Странный такой виток истории: через сотню лет - Базаров... С чего бы ему появляться теперь? Может, действительно все смутные времена - и наше нынешнее - имеют много сходства. Или мы движемся по замкнутому кругу? Так или иначе, это открытие показалось мне достойным внимания.


Нетрудно догадаться, что "открытие", сделанное автором "Комсомольской правды", показалось ему достойным внимания, да и вообще осенило его, в сущности, только из-за одной - единственной - базаровской фразы: "Мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим".
Если фразу эту толковать, как самую суть жизненной философии Базарова, как его символ веры, - тогда можно, пожалуй, сделать и такой вывод. Если человек, в сущности, ничем не отличается от лягушки - его тоже не грех распотрошить как лягушку. В особенности, если это пойдет на пользу науке или послужит еще какому-нибудь прогрессивному делу.
Поделившись с читателем своим открытием по поводу Базарова, автор статьи на этом не остановился. Он далее развернул перед нами некую новую трактовку целого периода отечественной истории. Суть этой трактовки, вкратце, такова. В переломный момент истории, на великом распутье исторических дорог у русского интеллигента выбор был небольшой: Базаров - или Обломов.

ИЗ СТАТЬИ И. ВИРАБОВА
"ВСКРЫТИЕ ПОКАЗАЛО, ЧТО БАЗАРОВ ЖИВ"


Для того чтобы строить новое здание, нужен был новый человек - с топором или скальпелем. Он и пришел. Базаровых были единицы, но они стали идолом... Дав пинка Обломову - тунеядцу и идеалисту, они сказали: "Сапоги выше Шекспира" (Писарев), "Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта" (Базаров), "Червяк дышит подобно млекопитающему", значит, все равны и нужны только одинаковые условия для всех" (Чернышевский). Борьбу за всеобщее счастье поручили Базарову, человеку, подчиняющему все одной идее.


Мысль автора ясна и проста. В переломный момент истории, на великом распутье исторических дорог у русского интеллигента выбор был небольшой: Базаров или Обломов. Русская интеллигенция - в этом и состоит ее роковая ошибка, - к стыду и несчастью своему, вслед за Писаревым, Чернышевским и Добролюбовым выбрала Базарова. А надо было ей выбрать - Обломова.!

ИЗ СТАТЬИ И. ВИРАБОВА
"ВСКРЫТИЕ ПОКАЗАЛО, ЧТО БАЗАРОВ ЖИВ"

За что мы судим его?
За то, что у марксистов, коммунистов, бомбометателей и прочих были другие представления о смысле жизни и счастье? И к этому смыслу должны были быть принуждены все поголовно? Да за что же, помилуйте? Чего не понял Добролюбов (и иже с ним), так это того, что роман ставит вопрос главный - для чего мы живем? В чем смысл жизни? В борьбе? В победе над соперниками по соцсоревнованию? В укреплении рядов своей партии?..
Возьмите любую цивилизованную страну. Обломовых там всюду большинство. Обывателей. Нормальных людей. Не "лишних". Право обывателя жить, не вписываясь в официальную идеологию, жить неподнадзорно - обычное гражданское право...
Победа социализма, провозглашенная Сталиным и его верными коммунистическими последователями, и была победа над 06ломовым.

Я уделил так много места статье, появившейся двенадцать лет тому назад в "Комсомольской правде", потому что на ее примере особенно ясно видно, как мало, в сущности, изменился сам подход к пониманию и восприятию художественного образа.
В трактовке образа Базарова (или Обломова) автор "Комсомольской правды", казалось бы, ушел очень далеко от традиционного, школьного взгляда. Но на самом-то деле он - если вдуматься - ни на шаг от него не ушел. В трактовке его поменялись только знаки. Там, где раньше был плюс, у него минус. И - наоборот.
Был (условно говоря) положительный Базаров и отрицательный Обломов. А теперь Базаров стал отрицательным, а Обломов - положительным. Базаров - объектом злобного разоблачения, а Обломов - чуть ли не идеальным героем, образцом для подражания. Вот, в сущности, и вся перемена.
Если мы хотим понять природу того или иного художественного образа, нам прежде всего надо отказаться от всяких попыток подогнать этот образ под какую-то одну мысль, под какое-то одно определенное суждение. Отказаться от любых этикеток, ярлыков, любых готовых определений вроде того, что Плюшкин - это скупец, Тартюф - лицемер, а Обломов - лентяй.
- Но позвольте! - предвижу я возражение. - Ведь вы же сами говорили, что имена этих, как, впрочем, и многих других литературных героев стали нарицательными. Что, желая назвать человека скупердяем, скопидомом, хранящим в своем хозяйстве всякий ненужный хлам, мы часто говорим: "Да ведь это Плюшкин!", а про какого-нибудь лежебоку, не желающего завязывать шнурки на ботинках и предпочитающего любой нормальной обуви разношенные домашние шлепанцы: "Ну прямо настоящий Обломов!"
Да, это так. Но при этом и Плюшкин, и Обломов, и Хлестаков, и все прочие литературные герои, даже те, чьи имена стали нарицательными, - живые люди, характеры которых не укладываются ни в эти, ни в какие-либо другие жесткие определения.
Чтобы понять, как и почему это происходит, я предлагаю вам отправиться со мной в небольшое путешествие (разумеется, воображаемое).
Вместе со мной в это путешествие отправится уже знакомый вам мой постоянный (тоже воображаемый) спутник по прозвищу Тугодум.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:33 | Сообщение # 21
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
РАССЛЕДОВАНИЕ,
в ходе которого
ХЛЕСТАКОВА РАЗОБЛАЧАЮТ КАК САМОЗВАНЦА


- Что это вы читаете? - нетерпеливо спросил Тугодум.
Я молча протянул ему письмо, полученное мною с утренней почтой. Тугодум развернул его и прочел:

Милостивый государь!
Честь имею просить Вас пожаловать на экстренное заседание Президиума Всемирного Сообщества Плутов.
В повестке дня:
Прием в почетные члены Сообщества героя комедии Н. В. Гоголя "Ревизор" г-на И. А. Хлестакова.
Ваше присутствие обязательно.
Президент Всемирного Сообщества Плутов -
Панург.
Действительные члены:
Дон Паблос,
Ласарильо с Тормеса,
Жиль Блаз и Сантильяны,
Джек Уилтон.

Почетные члены:
Альфред Джингль,
Джеф Питерс,
Энди Таккер,
Остап Бендер.

- Что за чушь? - растерянно спросил Тугодум, дочитав это странное послание до конца.
- По-моему, там все сказано достаточно ясно, - ответил я. - А что, собственно, тебя смущает?
- Да это просто чушь какая-то! - повторил Тугодум. - Розыгрыш, наверное? - высказал он предположение. Но, поразмыслив, пришел к другому выводу. - Да нет, скорее это... Знаете что? Это, я думаю, какое-то жульничество.
- Ты решил, - улыбнулся я, - что если авторы этого послания плуты, так уж в каждом их поступке непременно кроется жульничество?
- Да нет, - отмахнулся Тугодум. - Вовсе не в том дело, что они плуты. Да и не верю я в эту дурацкую выдумку. Никакого Всемирного Сообщества Плутов, конечно, не существует. Но если это не глупый розыгрыш, то... Помните рассказ Конан Дойла "Союз рыжих"?
- Помню, конечно.
- Ну вот. И это, наверно, такое же жульничество. Помните, сам Шерлок Холмс тогда поверил, что этих рыжих там тьма-тьмущая. А их оказалось всего-навсего двое или трое.
- Рассказ Конан Дойла, о котором ты говоришь, я прекрасно помню, - повторил я. - Но я, ей-Богу, не понимаю, почему тебе померещилось, что Всемирное Сообщество Плутов, от которого мы получили это приглашение, имеет что-то общее с пресловутым Союзом рыжих?
- Ну сами подумайте! - сказал Тугодум. - Да ведь во всей мировой литературе, я думаю, не найдется столько плутов, сколько здесь подписей. И хоть бы один из них был мне знаком!.. Вы, конечно, скажете, что я человек невежественный, но все-таки... Будь они люди известные, уж хоть кого-нибудь из этой компании я бы вспомнил.
- А ты, значит, так-таки никого и не вспомнил? - удивился я.
- В том-то и дело, что никого, - сказал Тугодум. - Какой-то Дон Паблос... Жиль Блаз... Джек Уилтон. Ни про одного из них я даже и не слыхал.
- А между тем, - улыбнулся я, - здесь перечислены далеко не все. На самом деле плутов в мировой литературе куда больше, чем подписей под этой бумажкой. Впрочем, друг мой, я уверен, что ты на себя клевещешь. Кое-кого из тех, кто подписал это приглашение, ты наверняка знаешь. Тугодум еще раз внимательно перечитал подписи под приглашением и не без удивления признался:
- Да, верно. Альфред Джингль... Это ведь из "Записок Пиквикского клуба". Конечно, я его знаю.
- Ну вот, - удовлетворенно кивнул я. - Один уже есть. Ну-ка, еще! Напряги еще немного свою память!
- Имя Панурга мне тоже как будто знакомо, - неуверенно сказал Тугодум.
- Еще бы! - поддержал его я. - Ведь быть того не может, чтобы такой образованный молодой человек, как ты, и вдруг не читал Рабле.
- Ну конечно! - обрадовался Тугодум. - Панург! Конечно, я его помню! Панург, друг Пантагрюэля! "Гаргантюа и Пантагрюэль" - это ведь когда-то была самая моя любимая книга!
- Ну вот, видишь. А ты говорил, что никого из них не знаешь. Пошевели-ка мозгами. Глядишь, может, еще кого-нибудь вспомнишь.
- Нет, - грустно покачал головой Тугодум. - Больше я никого из них не знаю.
- Ну, а вот Джефф Питерс и Энди Таккер? Неужели эти имена так-таки уж совсем ничего тебе не говорят? - спросил я.
- Постойте! - обрадованно воскликнул Тугодум. - Да ведь это же... Ну конечно, я их знаю! Это ведь те самые ловкие ребята, которых описал О. Генри.
- Совершенно верно, - подтвердил я. - Герои едва ли не самой очаровательной его книги - "Благородный жулик". Ну, а что касается Остапа Бендера...
- Да уж. Его-то я, конечно, знаю хорошо. "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" - это ведь тоже самые любимые мои книги... Смотрите-ка! В самом деле, оказалось, что многих из них я знаю. Просто меня сбили с толку все эти... Дон Паблос... Ласарильо... Жиль Блаз... Джек Уилтон... Про них я действительно никогда не слыхал. Но знаете, о чем я сейчас подумал?
- О чем?
- Прочел еще раз все подписи и вдруг заметил одну странную закономерность.
- Да? Какую же?
- Обратите внимание! Все, кого я вспомнил, принадлежат к числу почетных членов этого странного сообщества. А те, про кого я не слыхал, - действительные члены.
- Молодец! - искренне похвалил я Тугодума. - Это ты очень точно отметил.
- Вы думаете, это не простая случайность? За этим действительно что-то кроется?.. Да, кстати... Объясните, пожалуйста, какая между ними разница? Кто из них важнее действительные члены или почетные?
- Да нет, - улыбнулся я. - Тут дело совсем не в том, кто из них важнее... Я чувствую, мне сейчас придется все-таки прочесть тебе небольшую лекцию, а то ты совсем запутаешься. Так вот, друг мой, да будет тебе известно: было время, когда плут был одним из самых популярных литературных героев. Чуть было не все знаменитые литературные герои той эпохи были плуты.
- Не может быть! - изумился Тугодум.
- Представь себе. У литературоведов есть даже такой специальный термин: "плутовской роман".
- Плутовской роман? - удивленно повторил Тугодум - А что это значит?
- Это роман, - объяснил я, - в центре которого похождения ловкого пройдохи, мошенника, авантюриста, большей частью выходца из низов общества. На протяжении целого столетия плутовской роман был, пожалуй, самым распространенным жанром в европейской литературе.
- Когда же это было? - заинтересовался Тугодум.
- В шестнадцатом и семнадцатом веках. Вообще-то говоря, образ плута в мировой литературе появился гораздо раньше. Образ предприимчивого и аморального пройдохи можно встретить и в античной литературе. В комедиях древнеримского сатирика Плавта, в "Сатириконе" древнеримского писателя Петрония. Ну, а кроме того, некоторые литературоведы склонны причислять к жанру плутовского романа также и знаменитые романы восемнадцатого столетия: "Молль Флендерс" Даниэля Деффо, "История Тома Джонса, найденыша" Филдинга, "Приключения Перигрина Пикля" Смоллетта...
- Ну и ну? - прервал эту мою маленькую лекцию Тугодум. - Кто бы мог подумать, что этих плутов в мировой литературе окажется такая чертова пропасть!
- Да, - согласился я. - Если собрать их всех вместе, выйдет огромная толпа народа. Лично я, правда, склонен согласиться с той частью литературоведов, которые считают, что понятие "плутовской роман" следует строго ограничить рамками определенной эпохи.
- Вот это верно! - с неожиданной горячностью поддержал меня Тугодум. - Обязательно надо ограничить!
Эта неожиданная бурная реакция Тугодума сильно меня удивила.
- Вот как? - не без иронии откликнулся я. - У тебя, значит, тоже есть своя точка зрения на эту проблему?
- Да нет, - смутился Тугодум. - Просто я подумал, что, если количество всех этих плутов не ограничить, я совсем запутаюсь.
- Ну что ж, - сказал я. - Рад, что наши мнения по этому вопросу сходятся. Так вот, классическими примерами жанра плутовского романа принято считать следующие произведения: во-первых, знаменитый испанский роман шестнадцатого века "Жизнь Ласарильо с Тормеса, его невзгоды и злоключения".
- Погодите, - сказал Тугодум. - Так я ничего не запомню. Можно я буду записывать?
- Сделай милость, - кивнул я. - Следующим запиши роман испанского писателя Франциско де Кеведо-и-Вильегас "История жизни пройдохи по имени Дон Паблос". Ну, и чтобы не ограничиваться рамками одной только испанской литературы, можно добавить к этому списку еще роман англичанина Томаса Нэша "Злополучный скиталец, или Жизнь Джека Уилтона". Герои этих романов по праву могут считать себя действительными членами Всемирного Сообщества Плутов. А литературные герои других исторических эпох - почетными членами.
- А-а, - сказал Тугодум. - Теперь понял... А скажите, - после минутного колебания решился он задать мне новый вопрос, - они все там будут?
- Где? - удивился я.
- Ну, вот на этом заседании, куда они нас приглашают. - А это разве тебя смущает?
- Еще бы! Конечно, смущает. Ведь я же никого из них не знаю... Вы не могли бы устроить так, чтобы там были одни только почетные члены?.. Ведь Хлестакова они, как я понял из этого приглашения, собираются принимать в почетные, а не в действительные...
Я ободряюще потрепал Тугодума по плечу.
- Вот уж не думал, что ты так боишься новых знакомств. Впрочем, я догадываюсь, в чем тут дело. Тебя, наверно, испугало, что все они плуты, притом первостатейные. Того и гляди, обжулят, обдурят, обманут. Я угадал! Признайся!
- Да нет, - сказал Тугодум - Этого-то я как раз не боюсь.
- Так что же в таком случае тебя беспокоит?
- Просто я не хочу все время спрашивать вас: а кто это такой? А вот это? А вон тот? Поэтому, если можно, постарайтесь, пожалуйста, чтобы их там было как можно меньше. Ладно?
- Ладно, - кивнул я. - Постараюсь.

Судя по выражению лица Тугодума, выполнить это мое обещание мне не удалось. Я старался как только мог, но вопреки всем моим стараниям, толпа плутов собралась довольно большая. Во всяком случае, зал заседания был полон. За тремя столами, образующими гигантскую букву "П", уместилось по меньшей мере человек семьдесят. За коротким столом, представляющим собой перекладину "П", восседали члены президиума. Среди них Тугодум сразу узнал Джингля, Джеффа Питерса и Остапа Бендера. Еще несколько физиономий показались ему знакомыми. Но что касается тех, кто сидел за двумя длинными столами, так это были уже сплошь незнакомцы.
Первое, что бросилось Тугодуму в глаза, - это предельная пестрота и причудливость одежд. Были тут и оборванцы в живописных лохмотьях. Но были люди, одетые весьма щеголевато и даже роскошно. Специалист по истории костюма мог бы, демонстрируя эту толпу, прочесть довольно содержательную лекцию по истории одежды чуть ли не всех времен и народов. Чего тут только не было: и римские тоги, и брыжи, и камзолы, украшенные брюссельскими кружевами, и турецкие фески, и фраки, и сюртуки, и даже военные мундиры. Взглянув на эту пеструю толпу, можно было тотчас же сделать безошибочный вывод, что сословие плутов процветало всегда, во все времена, среди всех народов и всех классов общества.
В зале было шумно. Сперва Тугодум услышал лишь неразборчивый гул множества голосов, но вскоре он стал различать отдельные реплики:
- Сеньоры! Нам надо избрать председателя!
- Панург президент, пусть он и председательствует!..
- Панурга! Панурга в председатели!..
- А я предлагаю достопочтенного сеньора Ласаро!.
Но все эти возгласы покрыл мощный баритон Остапа Бендера:
- Тихо! Командовать парадом буду я!
Тотчас со всех сторон раздались одобрительные выкрики.
- Верно!
- Правильно!..
- Пусть председательствует сеньор Бендер!..
- Лучшего председателя нам не найти!..
Остап сделал выразительный жест, который можно было истолковать и как попытку утихомирить аудиторию, и как отказ от предлагаемой чести.
- Вы меня неправильно поняли, господа! - сказал он, как только шум в зале несколько поутих. - Я не общественный деятель. Я свободный художник и холодный философ. Именно поэтому я всегда старался держаться в тени. При нашей профессии оно как-то спокойнее.
- Не скромничайте, сэр! - крикнул со своего места Джингль. - Клянусь Меркурием, из вас получится преотличный председатель!
- Нет, нет, друзья, и не уговаривайте! - решительно возразил Остап. - Даже в золотую пору моей административной карьеры, когда я управлял конторой "Рога и копыта" в Черноморске, даже и тогда председателем, вернее, зицпредседателем был не я, а почтенный господин Фунт. Он, кстати сказать, и сел в тюрьму, когда наша контора приказала долго жить.
- Неглупо. Весьма. Но кого же тогда в председатели? - сказал Джингль, обводя глазами сидящих в президиуме и словно выбирая, кого из них он охотнее всего принес бы в жертву в случае, если бы всю эту честную компанию здесь вдруг застукали констебли, альгвазилы, жандармы, полицейские или другие блюстители общественного порядка.
И тут взгляд его остановился на мне.
- А почему бы нам, - радостно поделился он с присутствующими мгновенно осенившей его идеей, - не сделать председателем сегодняшнего собрания нашего уважаемого гостя! Мысль, по-моему, недурная! А?.. Весьма!
- Мысль и в самом деле отличная! - поддержал его Остап. - Ведь именно с этой целью мы и пригласили вас, - обернулся он ко мне, - принять участие в нашем сборище. Не скрою, идея принадлежала мне...
- Иными словами, - улыбнулся я, - вы заранее приготовили мне роль зиц-председателя Фунта?
- Ах, что вы, маэстро, - возмутился Остап. - Вам роль председателя нашего собрания решительно ничем не грозит. Вы ведь не принадлежите к почтенному сословию плутов. Ни действительных, ни даже почетных.
- Вот как?! - запальчиво выкрикнул кто-то в дальнем конце зала. - Если он не плут, то кто же он?
- Он литературовед, - ответил Остап, полагая, как видно, что этим все сказано. Но, убедившись, что название моей профессии мало что сказало присутствующим, счел нужным пояснить. - Занятие литературоведа, господа, сродни тому, чем я занимался, составляя свое досье на господина Корейко. Надеюсь, вы помните: я изучил всю его подноготную, раскопал все его темные дела. Собрание фактов и документов, разысканных мною, образовало довольно увесистую папку, за которую Александр ибн Иванович вынужден был отвалить мне миллион рублей чистоганом.
- Уж не хотите ли вы сказать, сударь, - гневно воскликнул видный мужичина в густых бакенбардах, в котором я тотчас узнал Михаила Васильевича Кречинского. - Уж не хотите ли вы сказать, что этот господин, - обвиняющим жестом Кречинский указал на меня, - сыщик?
- Пусть он сам вам ответит, - пожал плечами Остап.
- В известном смысле это действительно так, - признался я. - Профессия литературоведа в чем-то действительно сродни ремеслу следователя. Вот, например, Александр Сергеевич Пушкин в свое время так тщательно и остроумно зашифровал строфы из десятой главы своего "Евгения Онегина", что их чуть ли не сто лет не могли расшифровать. Только в тысяча девятьсот десятом году эту задачу сумел решить литературовед Морозов. Так что профессия литературоведа в некотором смысле действительно близка профессии криминалиста.
- То есть сыщика? - выкрикнул голос из зала.
И тут же его поддержали другие голоса.
- Сыщик!
- Вы слышали? Он сыщик!..
- Сам признался!
- Нас предали, господа!
- Какая наглость! Кто посмел предложить сыщика в председатели самого представительного собрания самых выдающихся плутов всех времен и народов?!
- Лед тронулся, господа присяжные заседатели! - насмешливо прервал этот шквал обвинений Остап Бендер. - Я ведь уже сказал вам, что предложение это исходило от меня. Неужели моей рекомендации вам недостаточно? В таком случае еще раз напоминаю, что решение составить подробное досье на господина Корейко - а это, согласитесь, была недурная идея, - так вот, идея эта была внушена мне представителями той самой профессии, к которой принадлежит наш уважаемый гость. Полагаю, что уже только поэтому он заслужил право председательствовать на нашем собрании.
- Хорошо сказано, сэр! Внушительно. Впечатляет. Весьма, - отозвался Джингль.
- Возражений нет? Принято единогласно, - сказал Остап. - Итак, - обернулся он ко мне, - вот вам председательский колокольчик, и - начнем!
Настроение толпы плутов, как и всякой другой толпы, быстро переменилось. Со всех сторон раздались одобрительные возгласы:
- Просим!..
- Брависсимо!..
- Гип-гип, ура!..
Я не стал ломаться, взял из рук Остапа председательский колокольчик и, быстро водворив с его помощью тишину, начал:
- Благодарю вас за честь, господа!.. Итак, в повестке дня у вас... виноват, у нас только один вопрос: прием в почетные члены Всемирного Сообщества Плутов Ивана Александровича Хлестакова. Сперва я хотел бы узнать, кому принадлежит эта замечательная идея. Вероятно, вам, Остап? Вы ведь у нас главный поставщик всех оригинальных идей?
Остап отозвался без ложной скромности:
- Бензин ваш, идеи наши. Так было всегда. Но на этот раз вы угадали только наполовину. Вернее, даже на треть. У господина Хлестакова целых три рекомендации. И только одна из них принадлежит мне.
- А кому остальные две? - спросил я.
- Джеффу Питерсу и Альфреду Джинглю.
- Прекрасно. Итак, сперва заслушаем рекомендации. Слово имеет Джефф Питерс, герой рассказов О. Генри из сборника "Благородный жулик". Прошу вас, Джефф!
Джефф Питерс, сидевший за столом президиума неподалеку от Остапа, встал и некоторое время озирался по сторонам, словно не мог решить, к кому ему надлежит обращаться: к председателю или к залу.
Наконец, решив этот сложный вопрос, он заговорил:
- По-моему, тут дело ясное, мистер председатель. Много я видывал жуликов на своем веку. Сам тоже не из последних в своем деле. Но где мне или даже такому талантливому мошеннику, как мой напарник Энди Таккер, где уж нам тягаться с мистером Хлестаковым.
Тут мой друг Тугодум не выдержал и, склонившись к моему уху, зашептал:
- Чего это он оскорбляет Хлестакова? Хлестаков, уж какой он ни есть, все-таки не жулик. И не мошенник.
- Неужели ты не понял, - тихо ответил я ему, - что в этой компании слово "жулик" - вовсе не оскорбление, а, наоборот, комплимент... Продолжайте, друг мой! - громко обратился я к Джеффу Питерсу. - Чем же так поразил ваше воображение Хлестаков?
- Судите сами, сэр! - развел руками Джефф. - Я то же не новичок в плутовском деле. За кого только не приходилось себя выдавать. Вот, например, в поселке Рыбачья Гора, в Арканзасе, я был доктор Воф-Ху, знаменитый индейский целитель. А Энди Таккер, мой напарник, выдавал себя за сыщика, состоящего на службе в Медицинском обществе штата. С помощью этой ловкой выдумки мы вытянули из мэра этого паршивого города двести пятьдесят долларов.
- Браво! - послышалось со всех сторон.
- Брависсимо!
- Ловкая штука, что и говорить!
Поощренный одобрением аудитории, Джефф слега увлекся воспоминаниями о своих былых подвигах.
- В другой раз мы с Энди организовали брачную контору, - начал он. - Выдали себя за маклеров...
- Простите, Джефф, - прервал его я. - Я думаю, вам нет нужды так подробно рассказывать о ваших ловких проделках. Их знают все, кто читал рассказы О. Генри. Держитесь, пожалуйста, ближе к теме нашего заседания. Нас интересует ваше мнение о господине Хлестакове.
- Так я как раз к тому и клоню, - сказал Джефф. - За кого только, говорю, не приходилось себя выдавать... Но чтобы объявить себя ревизором, прибывшим из столицы с секретным предписанием! Чтобы так ловко обвести вокруг пальца не одного только мэра, а всех чиновников... Нет, сэр, что ни говори, а до этого ни я, ни Энди, ни кто другой из нашей братии еще не додумался.
Аудитория шумно поддержала оратора:
- Верно!..
- Что и говорить!..
- Такого ловкача не часто встретишь!..
Ободренный поддержкой, Джефф уверенно закончил:
- Вот я и говорю: тут даже и обсужлать-то нечего. Мистер Хлестаков, безусловно, украсит своей персоной всю нашу честную... виноват, я хотел сказать, всю нашу плутовскую компанию.
- Благодарю вас, Джефф. Ваша точка зрения нам ясна, - сказал я.
- Неужели вы с ним согласны? - снова не выдержал Тугодум.
- Погоди, друг мой, не торопись, - снова остановил его я. - Прения потом. Сперва послушаем всех рекомендателей.
Водворив с помощью председательского колокольчика тишину, я громко объявил:
- Слово предоставляется мистеру Альфреду Джинглю, герою романа Чарльза Диккенса "Записки Пиквикского клуба".
Джингль вскочил и, слегка одернув фалды своего видавшего виды зеленого фрака, раскланялся на все стороны:
- Честь имею. Джингль. Альфред Джингль. Эсквайр. Из поместья "Голое место".
- Я полагаю, что все присутствующие достаточно хорошо вас знают, Джингль, - прервал его я. - Поэтому вам нет нужды представляться. Лучше расскажите нам, что вы думаете об Иване Александровиче Хлестакове.
Джингль заговорил в своей обычной манере - короткими, отрывистыми фразами:
- Ловкий мошенник. Весьма. Я тоже малый не промах. Особенно по женской части. Прекрасная Рэйчел. Любовь с первого взгляда. Смешная старуха. Хочет замуж. Увез. Но брат любвеобильной леди, мистер Уордль, догнал. Пригрозил разоблачением. Потребовал компенсации. Дорогое предприятие... почтовые лошади девять фунтов... лицензия три... уже двенадцать. Отступных - сто. Сто двенадцать. Задета честь. Потеряна леди...
Тут я вновь был вынужден прибегнуть к помощи председательского колокольчика.
- Эту историю вашего наглого вымогательства знают все, кто читал "Записки Пиквикского клуба", - сказал я, когда шум в зале слегка утих. - Не стоит рассказывать нам здесь всю свою биографию, Джингль. Вас просят сообщить только то, что имеет отношение к Хлестакову.
Джингль отвесил поклон мне, затем - такой же почтительный поклон всему собранию.
- Хорошо вас понял, сэр! Смею заверить вас, джентльмены, больше ни на йоту не уклонюсь в сторону. Вынужден, однако, немного сказать о себе. Коротко. Весьма... Тысячи побед. Но ни разу - верите ли, джентльмены! - ни разу Альфред Джингль не пытался одновременно ухаживать за матерью и дочерью. Притом с таким успехом. Сперва на коленях перед матерью. Конфуз. Но... Мгновенье - и выход найден! "Сударыня, я прошу руки вашей дочери!" Ловко. Находчиво. Остроумно. Весьма. Я бы так не смог, сэр! По этому от души рекомендую мистера Хлестакова. Он по праву займет среди нас самое почетное место. Это будет только справедливо, джентльмены! Весьма!
Аудитория снова выразила шумное одобрение:
- Верно!..
- Он прав, черт возьми!..
- Тысячу раз прав!..
Мне вновь пришлось прибегнуть к помощи председательского колокольчика. Водворив тишину, я сказал:
- Спасибо, Джингль. Вы высказались, как всегда, коротко и ясно. Ну, а теперь слово за вами, дорогой Остап! Вы то же за то, чтобы сделать Хлестакова почетным членом Сообщества Плутов?
Как это было принято в его любимом Черноморске, Остап на вопрос ответил вопросом:
- А вас это удивляет?
- Конечно, удивляет! - вмешался Тугодум - Вы ведь не простой плут, - решил он польстить Остапу. - Вы великий комбинатор. Неужели и вам тоже Хлестаков кажется таким уж ловкачом?
- Молодой человек, вы мне льстите, - парировал Остап. - Но я не падок на лесть. Надеюсь, вы помните мою скромную аферу в Васюках? - обратился он к аудитории. - Ну да, когда я выдал себя за гроссмейстера. Жалкая выдумка, по правде говоря. Во всяком случае, в сравнении с блистательной аферой месье Хлестакова. Что ни говори, а ревизор - это вам не гроссмейстер. Перед гроссмейстером робеют, и то - лишь до первого его проигрыша. А перед ревизором все трепещут...
- Но ведь Хлестаков, - снова не выдержал Тугодум, - даже и не думал выдавать себя за ревизора. Они сами...
- Пардон! - оборвал его Остап. - Не будем отвлекаться. Известно ли вам, молодой человек, какую прибыль я извлек из своей шахматной аферы?
- Ну, я не помню, - растерялся Тугодум. - Кажется, рублей тридцать...
- Тридцать семь рублей с копейками, - уточнил Остап. - Шестнадцать за билеты и двадцать один рубль из кассы шахматного клуба. А Хлестаков...
- Так ведь он... - попытался снова вмешаться Тугодум.
Но не такой человек был Остап Бендер, чтобы можно было так просто прервать его речь.
- Пардон! - снова остановил он Тугодума. - Я не кончил, господа присяжные заседатели! Надеюсь, вы не забыли, как мы с Кисой Воробьяниновым удирали из Васюков. Сперва я мчался по пыльным улочкам этого жалкого поселка городского типа, как принято нынче называть такие захолустные населенные пункты, а за мною неслась орава шахматных любителей, грозя меня растерзать. А потом мы с Кисой чуть не утонули, и только счастливая случайность...
Тут я счел нужным прервать эти воспоминания Остапа.
- Напоминаю вам, дорогой Остап Ибрагимович, - сказал я, - что все эти подробности хорошо известны читателям Ильфа и Петрова...
- Еще пардон! - снова не дал себя прервать Остап. - А теперь вспомните, как комфортабельно покидал уездный город N. мой подзащитный месье Хлестаков. На тройке! С бубенцами! Одураченный городничий ему еще ковер персидский в коляску подстелил!
- Ну, вам тоже особенно прибедняться не стоит, - улыбнулся я. - Бывали ведь и у вас такие удачи. Вспомните Кислярского, у которого вы в Тифлисе так талантливо выманили...
- Какие-то жалкие триста рублей! - на лету подхватил мяч Остап. - А мой подзащитный у одного только почтмейстера схватил триста! Да триста у смотрителя народных училищ! А у Земляники - целых четыреста! Про шестьдесят пять рублей, взятых у Добчинского и Бобчинского, я уж и не говорю... Да, пардон!.. Я совсем забыл про Ляпкина-Тяпкина! Видите? Это уже за тысячу перевалило. Нет, дорогой председатель! И вы, господа присяжные заседатели! Признайтесь, что по сравнению с деяниями моего подзащитного, мои скромные подвиги, даже те из них, которые предусмотрены Уголовным кодексом, имеют невинный вид детской игры в крысу.
Скромное уподобление блистательных авантюр великого комбинатора детской игре в крысу искренне меня позабавило. Впрочем, мне всегда нравилась его своеобразная манера выражать свои мысли. Я ценю хорошую шутку. Однако шутки шутками, а дело - делом.
- Как вы полагаете, дорогой Остап... - начал я.
Но тут меня снова прервал Тугодум.
- Да объясните вы ему наконец, - почти закричал он, - что Хлестаков никаких денег ни у кого не выманивал! Они сами совали ему эти деньги. А он, может быть, даже и не догадывался, что его принимают за ревизора!
- Так я в это и поверю! - пожал плечами Остап. - Как говорила в таких случаях моя приятельница, Эллочка Щукина, - шутите, парниша!
- Не будем спорить, друзья, - сказал я. - У меня есть предложение. Давайте пригласим сюда Хлестакова, и пусть он сам честно и правдиво расскажет нам, как было дело.
Это предложение было встречено с энтузиазмом.
- Прекрасно!.. - послышалось со всех сторон.
- Отличная мысль!..
- А вот и он...
- Нет, господа, вы только поглядите на его лицо! Ну прямо ангел небесный!..
- Невинный ягненок!..
- Даже я не мог бы притворяться с таким искусством...
На этот раз мне пришлось довольно долго действовать моим председательским колокольчиком, чтобы утихомирить этот взрыв чувств, вызванный появлением Хлестакова.
- Иван Александрович! - обратился я к вновь прибывшему, когда страсти улеглись. - Я прошу вас откровенно ответить почтенному собранию на несколько вопросов.
Хлестаков не без изящества поклонился:
- Извольте, господа! Я готов!
- Ваши рекомендатели изобразили здесь дело таким образом, что вы якобы с умыслом выдали себя за ревизора...
- Само собой, с умыслом, - легко согласился Хлестаков. - Ведь на то и живешь, чтобы срывать цветы удовольствия.
Признание это вызвало бурю восторга. Вдохновленный успехом, который имели его слова, Хлестаков продолжал все с большим воодушевлением:
- Слава Богу, мне не впервой выдавать себя за высокопоставленных особ. Однажды я даже выдал себя за главнокомандующего. Солдаты выскочили из гауптвахты и сделали мне ружьем. А один офицер, который мне очень знаком, после мне говорит: "Ну, братец, ну и ловок же ты! Представь, даже я и то совершенно принял тебя за главнокомандующего..."
- И после этого вы станете меня уверять, что этот человек не выдающийся мошенник? - подал реплику Джефф Питерс.
- Натурально, выдающийся, - мгновенно обернулся к нему Хлестаков. - Со многими знаменитыми жуликами знаком. С Лжедмитрием на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: <Ну что, брат Лжедмитрий?" - "Да так, брат", - отвечает. Большой оригинал. "Полно уж тебе, говорит, - на мелочи размениваться, за всякую мелкую сошку себя выдавать. Учись, - говорит, - у меня! Пора уж тебе выдавать себя за государя императора!" Ну, я тотчас взял да и выдал себя за государя. Всех изумил.
Пораженный нахальством Хлестакова, я не удержался от насмешки.
- Скажите, Иван Александрович, - вкрадчиво спросил я, - а знаменитая княжна Тараканова, которая выдавала себя за законную претендентку на российский престал, это случайно, были не вы?
Но моя ирония разбилась вдребезги о непробиваемую стену хлестаковского легкомыслия.
- Натурально, это был я! - тотчас согласился Хлестаков.
- Да ведь она же была женщина! - не выдержал Тугодум.
- Ах да, правда, она точно была женщина, - легко подхватил Хлестаков. - Но была еще другая княжна Тараканова, так то уж был я!
- Лед тронулся! Лед тронулся, господа присяжные заседатели! - радостно повторил свою любимую реплику Остап. - Теперь, я надеюсь, вы все убедились, что в лице месье Хлестакова мы столкнулись с мошенником высочайшего класса. Поистине ему нет среди нас равных. Я предлагаю избрать его президентом нашего славного Сообщества. Надеюсь, Панург не станет возражать и добро вольно сложит с себя полномочия в пользу моего подзащитного.
Аудитория шумно поддержала предложение Остапа:
- Правильно!..
- Верно!..
- Долой Панурга!..
- Да здравствует Хлестаков!..
Хлестаков приосанился. Лицо его приняло важное, надменное выражение. В эту минуту его и впрямь можно было принять за высокопоставленную особу.
- Извольте, господа! - величественно сказал он. - Я принимаю ваше предложение. Так и быть, я принимаю... Только у меня чтоб - ни-ни!.. Уж у меня ухо востро!..
- Да что же это такое! - окончательно вышел из себя Тугодум. - Что это с ними? С ума они все посходили, что ли? Неужели не понимают, что все это ложь! Ложь от начала и до конца! Все ведь было совсем не так. Эти чиновники сами по глупости приняли его за ревизора...
- По глупости? - усомнился Джефф Питерс. - Ну, нет! Так не бывает. Один дурак, еще куда ни шло. Но чтоб все чиновники в городе вдруг оказались дураками...
- Что верно, то верно, - подтвердил его коллега Энди Таккер. - К сожалению, так не бывает.
- Да, так не бывает... - горестным вздохом прошелестело по залу. Видно было, что все собравшиеся здесь плуты были бы счастливы, если бы мир состоял из одних только дурачков и простофиль. Но, увы... О таком счастье можно было разве только мечтать.
- Господа! - воспользовался я общим замешательством - Позвольте, я внесу некоторую ясность. Вы совершенно правы: одной только глупостью чиновников тут ни чего не объяснишь. И тем не менее мой друг Тугодум сказал вам чистую правду. Хлестаков действительно обманул вас! он вовсе не выдавал себя за ревизора.
- Как не выдавал?..
- Вот так штука!..
- Не может быть! - посыпалось со всех сторон.
- Если почтенное собрание не возражает, - сказал я, - мы сейчас пригласим сюда главного виновника всей этой истории, и он сам вам все объяснит.
В тот же миг перед изумленными плутами предстал гоголевский городничий.
- Честь имею представить вам, господа! - объявил я. - Антон Антонович Сквозник-Дмухановский! Городничий... Милостивый государь, - обратился я к Антону Антоновичу, который, мало чего соображая, стоял, вытянувшись в струнку, держа в полусогнутой левой руке свою форменную треуголку, а правой придерживая шпагу. - Милостивый государь! Благоволите объяснить почтенному собранию, как вышло, что вы господина Хлестакова, персону, по правде говоря, не слишком внушительную, приняли за важную особу? Это он, что ли, так ловко пустил вам пыль в глаза?
- То-то и горе, что не он, - прохрипел городничий. Я... Я сам во всем виноват. Сам приехал к нему в нумер, сам намекнул: понимаю, дескать, что ты за птица. Можно сказать, почти насильно уговорил принять титло вельможи.
- Что же побудило вас совершить такой странный поступок? - спросил я. - Разве уж так он был похож на государственного человека?
- Он?! Похож!! - взъярился городничий. - Да ничего в этом вертопрахе не было похожего на ревизора! Вот просто ни на полмизинца не было похожего!
- Как же вы так обмишурились?
Из груди городничего вырвался горестный вздох.
- То-то и обидно! Тридцать лет на службе. Ни один купец, ни один подрядчик не мог провести. Мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернаторов! - Он махнул рукой. - Нечего и говорить про губернаторов...
- Так что же все-таки произошло? - настаивал я. - Что могло заставить вас, человека опытного и совсем неглупого, так чудовищно промахнуться?
- Эх, ваше превосходительство! - в сердцах воскликнул городничий, приняв, как видно, на сей раз уже меня за ревизора. - Будто вы сами не знаете... Страх заставил, вот что!
- А откуда он взялся, этот страх? - продолжал я наступать на городничего. - Почему, собственно, вы так испугались?.. Говорите, не бойтесь, здесь все свои.
- Да как же было не испугаться-то? - удивился городничий. - Кто из нас Богу не грешен, царю не виноват? Рыло-то в пуху! А тут - как гром среди ясного неба - едет, мол, ревизор. Да с секретным предписанием. Да инкогнито!.. Ну, у меня вся душа от страха так в пятки и ушла. А с нею вместе и последние остатки разума.
- Благодарю, - удовлетворенно кивнул я. - Благодарю вас, Антон Антонович. Я вполне удовлетворен вашим объяснением. Вы можете быть свободны.
Городничий исчез, словно растворился в воздухе.
- Ну, друзья мои! - обратился я к собранию - Теперь, я надеюсь, вам ясно, что главный плут в комедии Гоголя "Ревизор" вовсе не Хлестаков, а...
- Городничий! - радостно выкрикнул Тугодум.
- Собственно, не один городничий, - поправил его я, - а все чиновники. Все до одного. Все они плуты, мошенники, взяточники, у всех у них рыльце в пушку. Потому-то все они и перепугались смертельно, узнав, что к ним в город едет ревизор.
- И все-таки, что ни говорите, - сказал Остап, - а этот Хлестаков тоже плут порядочный. Вы только вспомните, как ловко он тут нас всех охмурил. Почище, чем ксендзы Адама Козлевича. Даже я и то ему поверил. Может быть, мы все-таки примем его в нашу теплую компанию? - обратился он к собранию.
- Нет! - обрушилось на него со всех сторон.
- Ни за что!
- Он самозванец!..
- Гнать прочь этого нахала!
- Уж лучше примем в почетные члены всю компанию этих плутов-чиновников во главе с городничим!
- Я могу предложить вам нечто лучшее, - сказал я, когда страсти улеглись. - В другом знаменитом сочинении Николая Васильевича Гоголя выведен настоящий плут. Настоящий мошенник. Настоящий авантюрист.
- Ой! - воскликнул Тугодум. - Я знаю, про кого вы подумали. Это идея! Тут уж никто не подкопается...
- За чем же дело стало? - обрадовался Джингль. - Назовите имя! Сразу и проголосуем. Лично я - за! Обеими руками! Ваша рекомендация, дорогой сэр, ценится дорого. Весьма.
- Э, нет, - возразил я. - Серьезные дела так не делаются. Не исключено, что кто-нибудь даст отвод моему кандидату. Или выяснятся еще какие-нибудь новые, неожиданные обстоятельства. Ничего не поделаешь, придется нам с вами посвятить этому вопросу еще одно, специальное заседание. До новой встречи в этом же зале, господа!



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:35 | Сообщение # 22
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
ВТОРОЕ ЗАСЕДАНИЕ ПРЕЗИДИУМА
ВСЕМИРНОГО СООБЩЕСТВА ПЛУТОВ,
в ходе которого выясняется, что
НОЗДРЕВ ЗА ОДИН ВЕЧЕР
ДВАЖДЫ СКАЗАЛ ПРАВДУ


Председательское место, как и в прошлый раз, самочинно захватил Остап Бендер.
- Заседание продолжается! - провозгласил он. - Позвольте от имени собравшихся приветствовать нашего дорогого гостя! Это гигант мысли, отец...
- Ну, ну, Остап, не увлекайтесь, - прервал я его излияния. - Вы, кажется, перепутали меня с Ипполитом Матвеевичем Воробьяниновым, а наше сегодняшнее заседание - с собранием тайного Союза Меча и Орала.
- О нет, что вы. Я прекрасно помню, что мы на заседании Всемирного Сообщества Плутов, которому вы в прошлую нашу встречу оказали огромную услугу.
- Колоссальную услугу, сэр! - вмешался Джингль. - Если бы не вы - потрясающий конфуз! Крепко обмишурились! Весьма!
- Да уж, - подтвердил Джефф Питерс. - Если бы не вы, приняли бы в почетные члены нашего Сообщества этого самозванца Хлестакова.
- Который на самом деле не плут, сэр, а просто пшют! - снова вмешался Джингль. - Ни то ни се. Пустышка. Премного благодарны за ваше участие, сэр. Весьма.
- Подведем итоги! - громко провозгласил Остап. - Как выяснилось, милейший Хлестаков болен бледной немочью и организационным бессилием. Благодаря нашему гостю, - он отвесил поклон в мою сторону, - он разоблачен и отвергнут. Но взамен наш уважаемый гость, - снова поклон в мою сторону, - предложил нам принять в почетные члены нашего благородного собрания другого героя Гоголя. И хотя он не пожелал назвать нам его почтенное имя, я сразу догадался, кого он имеет в виду.
- Кого же?
- Не томите!..
- Назовите его имя! - раздались нетерпеливые голоса.
- Павел Иванович Чичиков! - торжественно объявил Остап. - Король мошенников! Чемпион авантюристов! Гигант жульнической мысли и отец всех комбинаторов! Прошу занести этот факт в протокол. Итак, друзья, я ставлю кандидатуру месье Чичикова на голосование. Кто за то, что бы избрать его...
- Погодите, Остап, - прервал я поток красноречия великого комбинатора. - Я вижу, давешняя ваша ошибка с Хлестаковым ничему вас не научила...
Остап вскочил со своего места и, прижав руку к груди, склонился передо мной в почтительном поклоне.
- Пардон! Готов опять уступить вам председательское кресло. Согласно законам гостеприимства, как говорил некий работник кулинарного сектора.
- Я вовсе не рвусь в председатели, дорогой Остап, - ответил я. - Хотя, если вы настаиваете, я, как и в прошлый раз, не откажусь от этой чести.
Успокоив аудиторию звоном председательского колокольчика, я обратился к собравшимся:
- Господа! Я согласился снова взять на себя обязанности председателя, поскольку вопрос, который стоит у нас сегодня в повестке дня, далеко не так прост и ясен, как это может показаться. Нас ожидают кое-какие сложности. Пожалуй, даже не меньшие, чем те, которые возникли, когда мы обсуждали кандидатуру господина Хлестакова.
- В таком случае, - ввернул Остап, - продолжим наши игры, как говорил редактор юмористического журнала, открывая очередное заседание и строго глядя на своих сотрудников.
- Какие еще игры? - сказал Тугодум, бросив недовольный взгляд на великого комбинатора. - А вас, - обернулся он ко мне, - я, честно говоря, тоже не понимаю. Какие тут могут быть сложности? Чичиков - это ведь не Хлестаков! Он-то уж никак не самозванец. Кому еще быть почетным членом Сообщества Плутов, если не Чичикову? К тому же ведь вы сами его и рекомендовали...
- Верно, рекомендовал, - сказал я. - Но одной моей рекомендации тут недостаточно. Хлестакова рекомендовали три почетных члена Сообщества. И то его кандидатуру пришлось снять.
- Вы ищете поручителей? - встрепенулся Остап. - Что ж, я готов! Графа Калиостро из меня не вышло, но кое-какой авторитет у меня все же имеется.
- Ваш авторитет в сфере жульничества, дорогой Остап, неоспорим, - улыбнулся я. - Но сперва я хотел бы, чтобы мы выслушали не поручителей, а свидетелей. Поэтому я предлагаю пригласить в это высокое собрание кого-нибудь из тех, кто знает о подвигах Павла Ивановича Чичикова не понаслышке. Кого-нибудь из тех, кто уж по крайней мере лично с ним знаком...
- Хотелось бы, чтобы этот человек тоже был плут. Как никак мы здесь все плуты. Разумеется, за исключением вас, сэр! И привыкли, не в обиду вам будет сказано, доверять только своему брату, мошеннику, - заметил Джефф Питерс.
- Будь по-вашему, - согласился я. - Пригласим сюда Ноздрева. Настоящим мошенником я бы, пожалуй, его не назвал. Но сплутовать при случае он умеет. Особенно если дело дойдет до карт или шашек...
- Ноздрева?! - удивился Тугодум. - Хорош свидетель! Да ведь он же враль, каких мало!.. Хотя вам виднее. Делайте как хотите. Ноздрева, так Ноздрева.
И в тот же миг прямо перед столом президиума появился Ноздрев - румяный, белозубый, со своими знаменитыми курчавыми бакенбардами, из которых одна была заметно короче другой.
- Ба! Ба! Ба! - загремел он сочным бархатным баритоном. - Какое общество! И ты, брат, тут? - обратился он ко мне. - А мы, как нарочно, все утро только о тебе и говорили. Ну дай, брат, я тебя поцелую.
Прижав меня к груди, он влепил мне в щеку сочный поцелуй. Затем другой, третий. Оторвавшись, наконец, от меня, он обратился к Тугодуму:
- И ты здесь, душа моя? Где ж ты пропадал? Ну что тебе, право, стоило раньше повидать меня, свинтус ты за это, скотовод эдакий! Ну, поцелуй меня, душа, смерть люблю тебя.
Он чуть не задушил растерявшегося Тугодума в своих объятиях. Троекратно с ним облобызавшись, он подставил ему свою укороченную бакенбарду, и Тугодум, чтобы не обижать, тоже чмокнул его в полную румяную щеку.
- Спасибо, брат, что вспомнил про меня, - снова обернулся он ко мне. - Другого я от тебя и не ждал. Ты хоть и порядочная ракалия, а этот твой дружок, - он кивнул в сторону Тугодума, - препорядочный фетюк...
- Какой еще фетюк? - оскорбился Тугодум.
- Фетюк, фетюк! Не спорь со мной. Доподлинный фетюк. Да и мошенник. Уж позволь мне сказать это тебе по дружбе. Ежели бы я был твоим начальником, я бы повесил тебя на первом дереве.
- Ну, знаете!.. - возмутился Тугодум.
- Ради Бога, не перечь ему, - шепнул я. - Не забывай, что мы вызвали его сюда по делу, а не для того, чтобы препираться с ним. К тому же я, я ведь уже говорил, что в этой компании слова "плут" и "мошенник" вовсе не являются обидными.
- Об чем это вы там шушукаетесь? - с присущей ему бесцеремонностью прервал нашу беседу Ноздрев. - Небось банчишку хотите состроить? Изволь, брат! Я хоть сейчас. Я ведь знаю твой характер. Признайся, - подмигнул он мне, - не иначе ты уже наметился отыграть у меня каурую кобылу, которую я, помнишь, выменял у Хвостырева...
- Что он несет? Какую кобылу? По-моему, он просто сумасшедший! - шепнул мне Тугодум.
- Да нет, что ты, - успокоил я его. - Он, как говорится, в своем репертуаре. Однако ты прав. Пора уже прекратить эту пустую болтовню и приступить к делу... Господин Ноздрев! - окликнул я Ноздрева тоном, который живо напомнил ему визит капитана-исправника. - Мы пригласили вас сюда, чтобы порасспросить о вашем приятеле Павле Ивановиче Чичикове.
Напуганный моим официальным обращением, Ноздрев слегка струхнул. Но, услыхав, что речь пойдет не о его собственных грехах и провинностях, а о проделках другого лица, он вновь оживился.
- Об Чичикове? - радостно переспросил он. - Изволь, брат, спрашивай. Все скажу. Ничего не утаю. Душу готов прозакласть. В лепешку расшибусь...
- В лепешку вам расшибаться не придется, - прервал я поток этой отчаянной божбы. - Нас всех тут интересует только одно: достоин ли Павел Иванович Чичиков быть принятым почетным членом в славное Сообщество Плутов.
- Достоин ли? Он?! - изумился Ноздрев - Да он вас всех тут за пояс заткнет. Он ведь даже ассигнации печатает. Да так, что сам министр финансов не отличит, где фальшивая, а где настоящая. Однажды узнали, что у него в доме скопилось на два миллиона фальшивых ассигнаций. Ну, натурально, опечатали дом, приставили караул, на каждую дверь по два солдата. Так он, можете себе представить, в одну ночь переменил все фальшивые ассигнации на настоящие.
- Поразительно!..
- Великолепно!
- Вот это артист! - раздались восхищенные голоса.
- А где ж он их взял, настоящие-то? - спросил Джефф Питерс с чисто профессиональным интересом.
- Это уж вы у него спросите, где он их взял, - отмахнулся от вопроса Ноздрев. - А только на другой день, как пошли в дом, сняли печати, глядят, все ассигнации настоящие.
- Что ж, у него, значит, не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных? - иронически осведомился Остап.
Но Ноздрев иронии не уловил.
- Вот именно, что не счесть! - убежденно ответил он. - Полны подвалы алмазов, бриллиантов, изумрудов, сапфиров, а уж про жемчуга я и не говорю. Бывало, только ступишь к нему на порог, жемчужины так и хрустят под ногами...
- Да что вы его слушаете! - не выдержал Тугодум. - Ведь это все вранье! Ни одному его слову нельзя верить!
Ноздрев повернулся в его сторону, и Тугодум невольно втянул голову в плечи, словно ожидая, что сейчас раздастся оглушительное, азартное ноздревское: "Бейте его!"
Однако перепады настроения Ноздрева были поистине непредсказуемы.
- Ну, брат, вот этого я от тебя не ожидал, - укоризненно покачал он головой. - Это ты, брат, просто поддедюлил меня. Но я уж таков, черт меня подери, никак не могу сердиться. В особенности на тебя, - обернулся он ко мне. Ну, стало быть, и на дружка твоего.
- Я рад, что вы на нас не сердитесь, - сказал я. - Итак, мы вас слушаем. Что еще вы можете сообщить о вашем приятеле Чичикове?
- Только тебе, по секрету. Дай, брат, ухо...
Ноздрев наклонился к самому моему уху и понизил голос, как ему, вероятно, казалось, до шепота.
- Он затеял увезти губернаторскую дочку, - "прошептал" он.
"Шепот" этот, однако, был услышан всеми.
- Да вранье все это! - снова выкрикнул Тугодум.
- То есть как это вранье, ежели я сам вызвался ему помогать, - возразил Ноздрев.
- Да не думал вовсе Чичиков ее увозить, - горячился Тугодум. - Вы сами все это выдумали!
Но Ноздрев даже не обратил внимания на этот новый его выпад.
- Все уже было сговорено, - как ни в чем не бывало продолжал он. - Да я как в первый раз увидал их вместе на бале, так сразу все и смекнул. Ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром... Хотя, ей-Богу, напрасно он сделал такой выбор, я-то ничего хорошего в ней не нахожу. А есть одна, родственница Бигусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! Можно сказать: чудо-коленкор! Хочешь познакомлю? - обернулся он к Тугодуму. - Коли понравится, так сразу и увезем. Изволь, брат, так и быть, подержу тебе венец. Коляска и переменные лошади будут мои. Только с уговором: ты должен дать мне взаймы три тысячи.
Тугодум даже и не подумал отвечать на это великодушное предложение. Не обращая больше внимания на Ноздрева, он обернулся ко мне:
- И долго еще вы будете выслушивать этот бред?
- Еще два-три вопроса, и все! - ответил ему я и снова обратился к Ноздреву: - Скажите, господин Ноздрев, а кроме тех сведений, которые вы нам сообщили, вам что-нибудь известно про Чичикова?
- Еще бы, не известно. Доподлинно известно! И представь, сам своим собственным умом дошел... Этот самый Чичиков... слышишь?.. На самом деле вовсе и не Чичиков!
- А кто же?
- На-по-ле-он! - торжественно ответствовал Ноздрев.
- Наполеон Бонопарт? - уточнил я.
- Он самый, - уверенно отвечал Ноздрев. - Ну, разумеется, переодетый. Что, не веришь?
- Поверить трудно, - признался я. - Ведь Наполеон в это время был уже на острове Святой Едены. Каким же образом он мог бы оказаться в России?
- Изволь, я тебе объясню, ежели сам смекнуть не можешь. Англичанин, слышь, издавна завидует, что Россия так целика и обширна. Несколько раз даже карикатуры выходили, где русский изображен с англичанином. Англичанин стоит сзади и держит на веревке собаку. А под собакой кто разумеется? А? - обернулся он к Тугодуму.
- Кто? - растерялся Тугодум.
- На-по-ле-он!.. Смотри, мол, говорит англичанин, вот только что-нибудь не так, дак я на тебя сейчас выпущу эту собаку. И вот теперь, стало быть, они и выпустили его с острова Елены. И он пробрался в Россию, представляя вид, будто бы он Чичиков. А на самом деле он вовсе не Чичиков, а На-по-ле-он!
- Тьфу! - В сердцах Тугодум даже плюнул. - Это знаете, уж такая ерунда!..
- А вот и не ерунда, - парировал Ноздрев. - Мы даже нарочно портрет глядели. И все нашли, что лицо Чичикова, ежели он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона. А наш полицмейстер, который служил и кампании двенадцатого года и лично видел Наполеона, тоже подтвердил, что просто он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать, чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок.
Тугодум хотел ринуться в очередную атаку, но я жестом остановил его.
- А не кажется ли вам, господин Ноздрев, - дипломатично начал я, - что этими подозрениями вы невольно унижаете низложенного императора Франции. Что ни говори, а он все-таки великий полководец, гений. Как говорится, властитель дум. Недавний кумир всей Европы. А Чичиков... Ну что, в сущности, такое этот ваш Чичиков? Обыкновенный мошенник.
- Вот верное слово: мошенник! - обрадовался Ноздрев. - И шулер к тому же. Да и вообще дрянь человек. Что об нем говорить! Такой шильник, печник гадкой! Я его в миг раскусил. Порфирий, говорю, поди скажи конюху, что бы не давал его лошадям овса! Пускай их едят одно сено!.. Но только уж поверь, дружище, - доверительно положил он руку мне на плечо, - этот твой Наполеонишка ничуть не лучше. Такая же ракалия. Ей-Богу, они с Чичиковым одного поля ягоды.
Тут уж не выдержал Остап Бендер.
- Пар-рдон! - пророкотал он, с особенным смаком напирая на букву "р". - Я не ангел. У меня есть недочеты. На предыдущем нашем заседании я ошибся, рекомендуя принять в почетные члены нашего Сообщества месье Хлестакова. Но вторично этот номер не пройдет. Господа! Вы слышите? Нас хотят уверить, что Чичиков - это второй Хлестаков!
- Не совсем так, - возразил я. - Если подвести итог свидетельским показаниям господина Ноздрева, получается, что Чичиков сильно перещеголял Хлестакова. Обратите внимание: Хлестаков хотел жениться на дочери городничего. А Чичиков собирается увезти дочь губернатора. Хлестакова приняли за главнокомандующего, а Чичикова - берите выше! - за самого Наполеона!
- Как говорил один мой знакомый, бывший камергер Митрич, мы гимназиев не кончали, - вздохнул Остап. - Однако кое-что из уроков российской словесности я все же помню. Насколько мне известно, никто никогда не брал на себя смелость утверждать, будто Чичиков хоть отдаленно напоминает Хлестакова.
- Ошибаетесь, друг мой, - возразил я. - Один из первых рецензентов "Мертвых душ", весьма известный в ту пору русский литератор Николай Иванович Греч, прямо писал в своем отзыве о гоголевской поэме "Чичиков жестоко смахивает на Хлестакова".
- Пардон. Вам виднее, - сказал Остап. - Но я с этим господином решительно не согласен.
- Однако, господа, - возвысил я голос, - мы с вами не дослушали показания господина Ноздрева. Если позволите, я хотел бы задать ему еще один вопрос.
- Да зачем это? - сказал Тугодум. - Ведь ясно же, что он все врет. Сколько ни старайтесь, вы все равно не услышите от него ни словечка правды.
- А вот это мы сейчас увидим... Господин Ноздрев! - продолжил я допрос свидетеля. - Скажите, не приходилось ли вам слышать что-нибудь насчет того, что Чичиков будто бы покупал крестьян на вывод в Херсонскую губернию?
В ответ раздался сочный жизнерадостный хохот.
- Ха-ха-ха!.. Он? На вывод?.. Крестьян?!. Херсонский помещик?!. И вы поверили?.. Да он скупал мертвых!
- Как мертвых? - ошеломленно спросил Джингль.
- А вот так! Приехал ко мне, да и говорит: "Продай мертвых душ!" Я так и лопнул от смеха. Приезжаю в город, а мне говорят: Чичиков, мол, накупил три миллиона крестьян на вывод. Каких на вывод! Да он торговал у меня мертвых! Истинную правду вам говорю: он торгует мертвыми душами. Клянусь, нет у меня лучшего друга, чем он. Вот я тут стою, и, ежели бы вы мне сказали: "Ноздрев! Скажи по совести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?" - скажу: "Чичиков". Ей-Богу... Но за такую штуку я бы его повесил! Ей-Богу, повесил!..
Джингль в растерянности покачал головой.
- Много слышал вранья, сэр. Сам не дурак сплести историю. Воображение работает. Язык подвешен недурно. Весьма. Но такой чепухи отродясь не слыхивал.
- А между прочим, как раз сейчас он сказал чистую правду, - вмешался Тугодум.
- Не смешите меня, сэр! - распалился Джингль. - Печатал фальшивые ассигнации, говорите вы? Верю! Хотел увести дочь губернатора? Безусловно верю. Сам не раз был замешан в таких делишках. Дон Болеро Фицгиг. Гранд. Единственная дочь Донна Христина. Прелестное создание. Любила меня до безумия. Ревнивый отец. Великодушная дочь. Романтическая история. Весьма...
- Эту романтическую историю знает каждый, кто читал "Записки Пиквикского клуба", - прервал я его воспоминания. - Если вы хотите сказать что-нибудь по существу дела, Джингль, держитесь ближе к теме.
- Извольте, сэр! Я хочу сказать, что ни на грош не верю в эту историю про мертвецов. Мистер Чичиков торговал мертвецами, говорите вы? - обернулся он к Ноздреву. - Чепуха, сэр! На что могут понадобиться мертвецы? Какая от них польза?
- Он не мертвецов покупал, а только списки, - попытался объяснить ему Тугодум. - В списках они числились как живые. И поэтому он мог получить за них кучу денег.
- Куча денег? За мертвецов? Сказка, сэр! И прескверная сказка. Весьма.
- Да объясните же им! - обернулся ко мне Тугодум. - Они все тут наверняка не читали "Мертвые души". А я, хоть и читал, честно говоря, тоже не очень-то понимаю, в чем состоял смысл всех этих махинаций Чичикова.
Убедившись, что никто из собравшихся толком не понимает, да и не может понять, в чем состоял смысл задуманной Чичиковым аферы, я попытался как можно проще им это растолковать.
- Существовал опекунский совет, - начал я. - Каждый помещик мог заложить туда принадлежавших ему крепостных И получить под этот залог определенную, причем немалую, сумму денег. Сделка, разумеется, совершалась только на бумаге. Закладываемых крестьян никто и в глаза не видел. Вот Чичиков и придумал: скупить по дешевке умерших крестьян, которые по документам значились как живые. А потом...
- Понимаю, сэр! - радостно прервал меня Джефф Питерс. - Знал я одного такого мерзавца. Альфред Э. Рикс звали эту жабу. Он разделил на участки те области штата Флорида, которые находятся глубоко под водой, и продавал эти участки простодушным людям в своей роскошно обставленной конторе в Чикаго.
- Да нет же! - закричал Тугодум. - При чем тут этот ваш Альфред Э. Рикс? Второго такого ловкача, как Чичиков, вам не найти!
- Боюсь, друг мой, что ты слишком уж категоричен, - улыбнулся я. - В каком-то смысле Чичиков, конечно, не повторим. - Но... Позвольте, друзья, я прочту вам, что писал о Чичикове знаменитый русский революционер Петр Кропоткин.
Достав из кармана пиджака блокнот с заранее заготовленными выписками, я полистал его, нашел нужную цитату и прочел:
- "Чичиков может покупать мертвые души или железнодорожные акции, он может собирать пожертвования для благотворительных учреждений..."
- Как я для беспризорных детей? - вмешался Остап.
- Совершенно верно, - кивнул я. - Вы, Остап, в известном смысле тоже ведь ученик Чичикова. Весьма способный ученик, не спорю, но... Впрочем, позвольте, я дочитаю до конца рассуждение господина Кропоткина. "... Он может собирать пожертвования для благотворительных учреждений. Это безразлично. Он остается бессмертным типом: вы встретитесь с ним везде. Он принадлежит всем странам и временам: он только принимает различные формы, сообразно условиям места и времени".
- Вот это верно! - восторженно выкрикнул Джефф Питерс. - Ну прямо точка в точку про эту жабу Альфреда Э. Рикса, с которым я встретился, шагая по шпалам железной дороги Арканзас-Техас.
- Чтобы уж совсем покончить с такой трактовкой образа Павла Ивановича Чичикова, - сказал я, - позвольте, я прочту вам несколько слов из статьи о "Мертвых душах", написанной одним из современников Гоголя. Вот как автор этой статьи характеризует милейшего Павла Ивановича...
Перелистнув несколько страниц в своем блокноте, я нашел нужную выписку и прочел:
- "Это человек с сильною натурою, сжатою в одно чувство. Чувство почти животное, но которому он подчинил все прочие человеческие чувства: дружбу, и любовь, и благодарность... И это чувство - корыстолюбие".
- Вы хотите сказать, - задумчиво спросил Остап, - что Павел Иванович Чичиков, как и я, идейный борец за денежные знаки?
- Пожалуй, - улыбнулся я. - Или, как назвал его сам Гоголь, приобретатель.
На лице Остапа отразилось сомнение, которое он тут же выразил своим любимым словечком, выражавшим у него, по мере надобности, любые оттенки чувств.
- Пар-рдон! - сказал он. - Один вопрос. Если я правильно понял ситуацию, эти сделки по приобретению мертвых душ, которые заключал Чичиков, были не вполне... как бы это сказать... одним словом, они были незаконные?
- Конечно, незаконные! - опередил меня Тугодум.
- А с каких пор вы стали таким строгим законником, дорогой Остап? - насмешливо спросил я.
- Вам должно быть известно, что я всегда свято чтил Уголовный кодекс, - оскорбился великий комбинатор. - Но дело не в этом. Если сделки были незаконные, вся эта история, описанная Гоголем, выглядит... пардон... как бы это выразиться поделикатнее... не совсем правдоподобной.
- Как это неправдоподобной? Почему? - удивился Тугодум.
- Говорю это вам как юридическое лицо юридическому лицу, - хладнокровно объявил Остап. - Надеюсь, вам известно, что у меня в этой области имеется кое-какой опыт. Чтобы заключить незаконную сделку, надо найти партнера. Партнер же должен быть отъявленным негодяем. Увы, тут уж ничего не поделаешь: жизнь диктует нам свои суровые законы. Полагаю, вы не забыли, чего мне стоило разыскать всего лишь одного негодяя - почтеннейшего Александра ибн Ивановича Корейко. А этому вашему Чичикову негодяи попадаются буквально на каждом шагу. Что ни встреча, то новый негодяй.
- Это кого же вы называете негодяями? - спросил Тугодум.
- Да все они... Все, кто соглашается продать Чичикову мертвые души, то есть вступить с ним в незаконную сделку, - любезно пояснил Остап. - Плюшкин, Манилов, Коробочка... Порядочный человек на такое темное дело не пойдет. Вот я и спрашиваю вас: откуда там набралось такое количество жуликов?
- Вы просто не читали "Мертвые души"! - засмеялся Тугодум. - Манилов... Коробочка... Да какие же они жулики?
- Погоди, друг мой, - оборвал я его. - Не горячись. Точка зрения, которую сейчас так убедительно изложил Остап Ибрагимович, была уже высказана однажды. И высказана человеком весьма компетентным.
- Это кем же? - спросил Тугодум.
- Знаменитым французским писателем Проспером Мериме... Позвольте, господа, - обратился я к публике, - я прочту вам несколько слов из его статьи, которая называется "Николай Гоголь".
- Просим!
- С удовольствием! - раздалось со всех сторон. И только один мрачный голос недовольно буркнул:
- А зачем нам это?
- Затем, что это имеет самое прямое отношение к обсуждаемому нами вопросу, - ответил я. - Итак, господа, прошу внимания!
Достав из другого кармана своего пиджака книжечку Мериме, я раскрыл ее на заранее заложенной странице и прочел:
- "Основной недостаток романа господина Гоголя неправдоподобие..."
- Слушайте! Слушайте! - крикнул Остап.
- "Я знаю, мне скажут, что автор не выдумал своего Чичикова, - продолжал я читать, - что в России еще недавно спекулировали мертвыми душами... Но мне кажется неправдоподобной не сама спекуляция, а способ, которым она была проделана. Сделка такого рода могла быть заключена лишь между негодяями..."
- Я всегда говорил, что Мериме - это голова! - снова не смог сдержать своих чувств Остап.
- "Какое мнение можно составить о человеке, желающем купить мертвые души? - продолжал я зачитывать цитату из Мериме. - Что он: сумасшедший или мошенник? Можно быть провинциалом, можно колебаться между двумя мнениями, но нужно быть все же негодяем, чтобы заключить подобную сделку".
- Золотые слова! - воскликнул Джингль. - Так оно и есть, сэр! Уж поверьте моему опыту. Среди так называемых порядочных людей полно негодяев. И среди героев господина Гоголя их так же много, как и в любом уголке Вселенной. Крайне много. Весьма.
- А я вам говорю, что найти настоящего негодяя не так то просто! - продолжал стоять на своем Остап.
- Не спорьте, господа, - остановил их я. - Ведь это так легко проверить. Давайте позовем сюда кого-нибудь из персонажей "Мертвых душ" и попросим его охарактеризовать всех своих друзей и знакомых. Всех вместе и каждого в отдельности.
- Отличная мысль. Великолепная идея. Блистательный эксперимент. Весьма! - обрадовался Джингль.
- Итак, кого из персонажей "Мертвых душ" мы вызываем? - спросил я.
- Кого хотите, - великодушно махнул рукой Остап.
- Только, чур, не Манилова, - сказал Тугодум.
- В самом деле, Манилову верить нельзя, - согласился я - Он их всех словно патокой обмажет. Уж лучше давайте позовем Собакевича.
- Да... Этот патокой обмазывать не станет! - засмеялся Тугодум.
Собакевич, который тем временем уже оказался перед столом президиума, как видно, услыхал эту реплику Тугодума и тотчас на нее отреагировал.
- Это верно, - пробурчал он. - Мне лягушку, хоть сахаром ее облепи, не возьму ее в рот.
- Это нам известно, - улыбнулся я. - Скажите, господин Собакевич, какого вы мнения о вашем соседе господине Манилове?
- Мошенник, - убежденно ответил Собакевич.
- Это Манилов мошенник? - изумился Тугодум.
- В самом деле, - поддержал его я. - Мне казалось, что он, скорее, сам может стать жертвой мошенничества.
Но Собакевич стоял на своем.
- Мошенник, мошенник, - хладнокровно подтвердил он. - Продаст, обманет, да еще и пообедает с вами. Я их всех знаю: это все мошенники. Весь город такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет.
- Ну а Плюшкин? - спросил я.
Собакевич отреагировал незамедлительно:
- Это такой дурак, какого свет не производил.
- Гм... Дурак? - не смог я скрыть своего удивления. - Мне, признаться, казалось, что у него совсем другие недостатки.
- Дурак и мошенник, - повторил Собакевич. - И вор к тому же, - добавил он, подумав.
- А Ноздрев? - спросил Тугодум - Интересно, что он скажет о Ноздреве, - шепнул он мне.
- Он только что масон, а такой же негодяй, как они все, - не задумываясь отвечал Собакевич. - И скряга. Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники живут лучше, чем он.
- Какой же он скряга! - попытался поспорить с ним Тугодум - Вы, наверно, его с Плюшкиным спутали.
Собакевич на это отвечал:
- Все они одинаковы. Все христопродавцы. Разве только Коробочка... Да и та, если правду сказать, свинья.
- Как? И она, по-вашему, тоже мошенница? - разинул рот Тугодум.
- Сказал бы другое слово, - мрачно пробурчал Собакевич, - да только что в такой благородной компании неприлично. Она, да еще этот бандит Манилов - это Гога и Магога!
- Ну что, господа? Что я вам говорил? - ликовал Джингль. - Теперь вы сами убедились: я был прав. Все негодяи. Все подлецы. Все жулики. Все до одного люди замаранные. Весьма.
- Если верить Собакевичу, это действительно так, - согласился я - Однако ведь Собакевич... Впрочем, сейчас вы сами все поймете... Скажите, друг мой, - обратился я к Собакевичу. - Знаете ли вы мистера Пиквика?
- Как не знать, - отвечал Собакевич. - Его тут у нас каждая собака знает.
- И какого вы мнения о нем?
- Первый разбойник в мире.
Этот свой приговор Пиквику Собакевич произнес с такой же твердой убежденностью, с какой он отпускал все прежние свои нелестные характеристики.
- Пиквик разбойник?! - еле смог выговорить Джингль.
- И лицо разбойничье, - с тою же мрачной убежденностью продолжал Собакевич. - Дайте ему только нож, да выпустите его на большую дорогу, зарежет, за копейку зарежет.
Тут к Джинглю вернулся дар речи.
- Клевета, сэр! - завопил он. - Наглая, постыдная ложь! Пиквик - золотое сердце! Добряк из добряков! Сам убедился. Был виноват перед ним. Весьма. Но раскаялся... Нет, сэр! Пиквика я вам в обиду не дам. Всякий, кто посмеет сказать что-нибудь плохое про Пиквика, будет иметь дело со мной! Сейчас же, сэр, возьмите назад свои позорные слова, или я вырву их у вас из глотки вместе с языком!
- Успокойтесь, Джингль, - умиротворяюще сказал я. - Репутации мистера Пиквика ничто не угрожает... Про Пиквика я спросил его нарочно, ради вас. Чтобы вы, так сказать, на собственном опыте убедились, как можно доверять отзывам Собакевича. Нет, дорогие друзья! В том-то и дело, что партнеры Чичикова по его жульническим сделкам вовсе не негодяи!
Джингль сокрушенно потупился:
- Сам вижу. Обмишурился. Дал маху. Ошибся. Весьма. Какие там негодяи! Смешные провинциалы. Простаки вроде мистера Уордля.
- Вот это верно! - сказал Тугодум. - И выходит, что "Мертвые души" тоже плутовской роман.
- Это почему же? - поинтересовался я.
- Ну как же! Ведь вы сами мне объяснили, что там всегда в центре ловкий плут, который разъезжает по свету и всех кругом дурачит.
- Кто скажет, что это не так, пусть первый бросит в меня камень, - решил подвести итоги Остап. - В связи с этим предлагаю принять господина Чичикова не в почетные, а в действительные члены нашего славного Сообщества!
- Правильно!..
- Верно!
- Браво!..
- Гип-гип, ура! - радостно откликнулся на это предложение зал.
Тугодум ликовал вместе со всеми. И только я один не принимал участия в этом общем ликовании. - А вы что? Не согласны? - спросил у меня Тугодум, почуяв неладное.
- Ты, как всегда, поторопился, мой друг, - сказал я, и сбил с толку все это почтенное собрание... Нет, господа! - повысил я голос - "Мертвые души" не плутовской роман. Во-первых, потому, что Манилов, Плюшкин, Коробочка - не просто деревенские простаки, ставшие жертвами плута. Они сами - мертвые души. А во-вторых, что ни говори, Чичиков - не совсем обыкновенный плут. Поэтому я бы все-таки советовал вам принять его не в действительные, а в почетные члены вашего славного Сообщества... Этой высокой чести он безусловно достоин.

- Хоть убейте, а я так и не понял, что вы имели в виду, когда сказали, что Чичиков не совсем обыкновенный плут? - спросил меня Тугодум, когда мы с ним наконец остались одни.
- Ты правильно сделал, что не стал спрашивать меня об этом там, - сказал я. - Вопрос этот не такой уж простой, и нам с тобой лучше обсудить его...
- Без них?
- Во всяком случае, не в этой густой и пестрой толпе... Скажи, я ведь не ошибся? По-моему, ты был слегка обескуражен, когда Ноздрев, этот вдохновенный лгун, вдруг сказал правду.
- Про то, что Чичиков скупал мертвые души? Ну да, конечно... Войдите в мое положение: то я ору, что ни одному его слову нельзя верить, а то вдруг сам же за него и заступаюсь. Хотя, знаете, как говорят в таких случаях: даже часы, которые стоят, один раз в сутки показывают время правильно.
- Два раза, - поправил я.
- Да, часы два раза. А вот Ноздрева на два раза не хватило. Один раз не соврал, и то спасибо.
- Ошибаешься. Он не только про мертвые души не соврал. Вспомни-ка его реплику про Наполеона. "Они с Чичиковым, - сказал он, - одного поля ягоды".
- Ну, знаете! - возмутился Тугодум - И это, по-вашему, правда? Наполеон, что ни говори, был человек не обыкновенный. А Чичиков... Это только такой пустозвон, как Ноздрев, мог поставить Чичикова на одну доску с Наполеоном.
- О нет! - возразил я - Сопоставление это вовсе не так глупо. И принадлежит оно не Ноздреву...
- А кому же?
- Самому Гоголю.
- Хоть убейте, не понимаю, про что вы толкуете! - возмутился Тугодум. - Неужели вы всерьез считаете, что между Наполеоном и Чичиковым и в самом деле есть что-то общее? Да мало ли что там могло померещиться Ноздреву или дураку полицмейстеру!
- Ладно, - сказал я. - Оставим Ноздрева. Оставим полицмейстера. Позволь я напомню тебе знаменитые строки Пушкина: "Мы все глядим в Наполеоны. Двуногих тварей миллионы для нас орудие оно..." Это ведь сказано именно про таких людей, как Чичиков. Про тех, для кого люди всего лишь "двуногие твари", которыми можно торговать напропалую, как торговал ими Чичиков. Нет, друг мой! Что ни говори, а на этот раз, как это ни парадоксально, вдохновенный врун Ноздрев сказал чистую правду. Чичиков действительно похож на Наполеона. И не только внешне. Ты только вдумайся в глубинный смысл этого сходства!
- Прямо уж глубинный, - насмешливо сказал Тугодум. - В конце концов, мало ли кто на кого похож? В жизни всякое бывает.
- В жизни действительно бывает всякое. Но в литературе такие совпадения всегда несут в себе определенный смысл. За этим сходством Чичикова с Наполеоном стоит определенная авторская мысль. Если угодно - целая философия... Кстати, сходство того или иного своего героя с Наполеоном отмечал не только Гоголь. Вот, например, про главного героя одной из самых знаменитых повестей Пушкина кто-то из персонажей этой повести говорит: "У него профиль Наполеона..." Мысль одного из главных героев "Войны и мира", как стрелка компаса к северу, постоянно обращается к Наполеону. Сперва этот образ притягивает его, потом отталкивает, но отделаться от постоянно преследующих его мыслей об этом великом человеке он не в состоянии... Герой одного из самых знаменитых романов Достоевского идет на кровавое преступление, отравленный преследующими его мыслями о Наполеоне. Он прямо признается в этом девушке, которая его любит: "Я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил... Не деньги мне были нужны. Мне надо было узнать тогда, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу? Осмелюсь или не осмелюсь? Тварь я дрожащая, или право имею?"
- Это вы про Раскольникова, - сказал Тугодум. - Это как раз понятно. А вы объясните мне все-таки про Чичикова. Он-то чем похож на Наполеона? И почему вы сказали, что Чичикова нельзя принять в действительные члены Всемирного Сообщества Плутов, а только в почетные?
- Потому что Чичиков - не совсем обыкновенный плут. И его сходство с Наполеоном как раз это и подтверждает Кропоткин, сказавший о Чичикове, что он только принимает различные формы, сообразно условиям места и времени, а по существу принадлежит всем странам и всем временам, был прав только отчасти. На самом деле Чичиков - сын своего времени, своей эпохи. Так же, впрочем, как Джингль и Остап Бендер.
- Но ведь вы же сами сказали, что Остап Бендер - ученик и чуть ли даже не прямой потомок Чичикова, - напомнил мне Тугодум.
- Да, это так, - согласился я - Но с еще большим основанием его можно назвать прямым потомком Джингля. Если угодно, его литературным внуком. Во всяком случае, такая точка зрения однажды была высказана.
- Кем это?
- О, это разговор долгий. Но если тебе интересно...
- Конечно, интересно!
- Ну что ж, я готов. Боюсь только, что разговорами нам с тобой тут не отделаться. Придется провести еще одно небольшое расследование.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:36 | Сообщение # 23
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
ЕЩЕ ОДНО РАССЛЕДОВАНИЕ,
в ходе которого
ОСТАП БЕНДЕР
ЗНАКОМИТСЯ СО СВОИМ ДЕДУШКОЙ


- Что это за книжка у вас? - спросил Тугодум. - Интересная?
- Очень, - ответил я.
- А как называется?
- Называется она так: "Литература - Реальность - Литература". А написал ее академик Лихачев.
- А-а, - протянул Тугодум.
- Ты, кажется, разочарован? - спросил я.
Тугодум промолчал, но по выражению его лица я понял, что угадал.
- Что же именно тебя разочаровало? Название? Или имя автора?
- Да нет, - смутился Тугодум - Я... Просто я сперва подумал, что эта книжка и мне тоже интересна будет. Не только вам.
- По правде говоря, и я на это надеялся, - улыбнулся я.
- Ну вот... А оказалось, что книга специальная. Научная. Мне, значит, она не по зубам. Вот я и...
- Огорчился?
- Ну да.
- И зря, - сказал я. - Книжка хотя и специальная, действительно научная, но из этого еще вовсе не следует, что она так-таки уж совсем не для тебя. Вот, например, как раз сейчас, перед тем как ты вошел, я читал статью Дмитрия Сергеевича Лихачева на ту самую тему, которую мы с тобой в прошлый раз затронули. Она называется - "Литературный дед Остапа Бендера".
На лице Тугодума отразилось изумление.
- Ты, кажется, удивлен?
- Еще бы!
- А что, собственно, тебя так поразило?
- Академик и вдруг про Остапа Бендера пишет, - пожал плечами Тугодум. - Вот уж не думал, что академики такими делами занимаются.
- Ты, вероятно, предполагал, что академик должен заниматься чем-то очень специальным и, следовательно, скучным? - спросил я. - Ведь так? Признайся!
- Не обязательно скучным, - смутился Тугодум. - Но уж во всяком случае, не Остапом Бендером.
- Я, кажется, понимаю, что ты имеешь в виду, - сказал я. - Тебя смущает несколько сомнительный род занятий Остапа, да и вся его малопочтенная фигура. Верно? Однако разве более почтенная личность Павел Иванович Чичиков? Или Жиль Блаз, герой романа Лесажа? В плутовстве, как мы с тобой уже выяснили, они не уступят великому комбинатору. Однако о каждом из них написаны целые тома солиднейших научных исследований. Академик Лихачев, правда, специалист по древней русской литературе.
- Вот видите! - обрадовался Тугодум.
- И тем не менее я не вижу ничего удивительного в том, что он написал небольшое исследование об Остапе Бендере. Собственно, даже не об Остапе Бендере, а о его литературных предках. В особенности об одном из них: о том, которого он не без основания именует дедом Остапа.
- А-а, я помню, - сказал Тугодум. - Вы мне про это уже говорили. Так это, значит, он высказал такую идею, что литературным предком Остапа Бендера был Джингль?
- Он самый.
- Смотрите-ка! А я долго об этом думал и пришел к выводу, что, в сущности, ничего между ними нет общего. Я имею в виду Джингля и Остапа. Но просто ничегошеньки! Разве только, что оба они слегка как бы это сказать...
- Жуликоваты?
- Вот-вот... Но почему именно Джингль? А не, скажем, Джефф Питерс? Или тот же Чичиков? Или этот ну, кого вы только что назвали... Жиль Блаз? Да любой из членов действительных или почетных - этого самого Всемирного Сообщества Плутов.
- Стало быть, ты с академиком не согласен?
Тугодум почесал в затылке.
- Прямо даже и не знаю, что ответить, - признался он. - Сказать, что не согласен, так вы меня нахалом назовете. Кто, мол, ты такой, чтобы с академиком спорить. Нет, не могу сказать, что не согласен. Боюсь. Но и что согласен с ним, тоже сказать не могу. Врать не буду.
- Ишь ты, какой осторожный стал, - усмехнулся я. - Раньше-то, бывало, все сплеча рубил. Ну ладно, не хочешь спорить с академиком, не надо. Однако, поскольку у тебя есть сомнения в правильности его гипотезы, я предлагаю тебе проверить ее на практике.
- Это как же? - спросил Тугодум.
- Очень просто. Сведем их обоих вместе: предполагаемого деда с предполагаемым внуком. То бишь Джингля с Остапом Бендером. И поглядим, имеются ли у них черты, так сказать, фамильного сходства.
- А как мы это сделаем?
- Все тем же, старым нашим, испытанным способом. С помощью воображения...
Я включил свое воображение, и тотчас же Остап Бендер явился передо мною и Тугодумом во всем своем великолепии. Он то ли не заметил нас, то ли нарочно хотел проскочить мимо, оставаясь незамеченным. Но я не дал ему улизнуть, крикнув ему вслед:
- Остап Ибрагимович! Куда же вы?
- Да, это я - обернулся он. - Кто меня узнал?.. А, это вы! И ваш верный оруженосец, конечно, тоже с вами?
- Да, я тоже здесь. Здравствуйте, - приветствовал его Тугодум.
- Здравствуй, приятель! - облегченно вздохнул Остап. - При виде знакомых лиц сразу отлегло от сердца, - пояснил он. - Не люблю, знаете ли, когда меня неожиданно окликают, да еще по имени-отчеству. Предпочитаю хранить инкогнито.
- Ну, нас-то вы можете не стесняться, - сказал Тугодум. - Мы про вас знаем все.
- Все не все, но, во всяком случае, довольно много, - уточнил я. - Знаем даже нечто такое, чего, быть может, вы и сами про себя не знаете.
- Не смешите меня, как говаривала, бывало, моя приятельница, незабвенная Эллочка Щукина, - улыбнулся своей ослепительной улыбкой Остап. - Что можете вы знать про меня такого, чего не знал бы я сам?
- Дело в том, - объяснил я, - что мы с моим юным другом решили заняться расследованием вашей родословной.
- Расследованием? - нахмурился Остап - Это вам, право, не к лицу. Расследованиями пусть занимается Уголовный розыск. А поскольку я, как вам известно, свято чту Уголовный кодекс, Угрозыску заниматься моей особой тоже ни к чему.
- Да нет, - успокоил его Тугодум. - Мы совсем про другое. Просто мы случайно узнали, кто был ваш дедушка.
- Мой дедушка? - изумился Остап.
- Именно так, - подтвердил я. - И если вы не возражаете, мы могли бы даже вас с ним познакомить.
- Знаете что? - сказал Остап. - Плюньте вы на это дело, дорогой товарищ.
- Как плюнуть? - обиделся Тугодум.
- Слюной, - пояснил Остап. - Как плевали до эпохи исторического материализма. Ничего у вас из этого не выйдет.
- Почему вы так думаете? - спросил я.
- Вам, как людям своим, я могу открыть эту маленькую семейную тайну. У меня не было деда. Если говорить откровенно, у меня не было даже отца. Знаю, знаю, вы сейчас спросите: а как же ваш знаменитый папа, турецко-подданный, о котором вы прожужжали нам все уши. Увы, увы. И папы тоже не было. Вам, как людям своим, могу признаться: я его выдумал. Вы знаете, чем я отличаюсь от пустого портсигара? Не знаете? Сейчас объясню. Пустой портсигар - без па-пи-рос. Верно? А я и без папи рос, и без мами рос. Так-то, братцы. Я - круглый сирота.
- И папа, и мама, надо полагать, все-таки были, - улыбнулся я. - Вы, вероятно, хотели сказать, что сами не знаете, кто были ваши родители?
- Вот именно, - кивнул Остап. - Не знаю и не думаю, чтобы кто-нибудь другой мог узнать что-нибудь достоверное про моих папу и маму. А уж тем более про моих дедушку и бабушку.
- Вы не совсем правильно нас поняли, Остап Ибрагимович, - сказал я. - Речь идет о вашем дедушке гм... по другой линии.
- Ах, вот оно что! - усмехнулся Остап. - Вы, очевидно, намекаете на то, что в минуту жизни трудную я некоторое время вынужден был выдавать себя за сына лейтенанта Шмидта? Уж не с папой ли легендарного героя вы хотите меня познакомить? Он разве жив? Это действительно было бы конгениально! Одна беда, по самому скромному подсчету таких внуков, как я, у почтенного старца оказалось бы по меньшей мере несколько сотен.
- Нет-нет, - живо возразил я. - Речь идет совсем не об этом. Мы хотим познакомить вас с вашим, если можно так выразиться, литературным дедом. Дело в том, что вашим происхождением заинтересовался один крупный ученый.
- Академик! - вставил Тугодум.
- Ай-яй-яй! - огорчился Остап. - Вот незадача!
- Вы, кажется, обеспокоены? - спросил я.
- Естественно! - ответил великий комбинатор - Не люблю привлекать внимание к своей скромной персоне. Ни к чему мне это, ей-Богу! Сегодня мной заинтересовалась Академия наук, а завтра, глядишь, заинтересуется милиция.
- Не бойтесь, Остап Ибрагимович, - поспешил я его успокоить. - С этой стороны вам ничто не грозит. Ученый, о котором я говорю, выдвинул предположение, что вы появились на свет не вполне... гм... самостоятельно.
- Само собой, - не стал возражать Остап. - Я этого никогда не отрицал. Посильную помощь в этом деле мне оказали мои друзья Илья Арнольдович Ильф и Евгений Петрович Петров.
- Есть основания предполагать, - осторожно начал я, - что и они тоже действовали не вполне самостоятельно. А именно: создавая вас, они, в свою очередь, вдохновлялись другим литературным персонажем...
- Понимаю! - сообразил Остап. - И он-то, стало быть, и есть мой дедушка?
- Совершенно верно.
- Может быть, вы откроете мне его имя?
- Разумеется! Его зовут...
Но прежде чем я успел выговорить имя Джингля, обладатель этого громкого имени, словно бы соткавшийся вдруг из воздуха, подмигнул мне и приложил палец к губам.
- О нет, сэр! - заговорил он в свойственной ему отрывистой, лаконичной манере. - Никаких имен! Инкогнито! Полнейшее инкогнито! У меня славное, доброе имя, но широкой публике оно не должно быть известно. Джентльмен из Лондона. Знатный путешественник. Вот и все. На первый раз этого вполне достаточно.
- Как видите, Остап Ибрагимович, - повернулся я к Остапу, - предположение, что мистер Джингль... Надеюсь, мне нет нужды представлять его вам... Как видите, предположение, что этот господин состоит с вами в кровном родстве, вовсе не лишено оснований. Как и вы, он не любит громкой огласки. Как и вы, предпочитает хранить инкогнито.
- Ну, этого, пожалуй, еще недостаточно, чтобы я признал его своим дедом, - возразил Остап.
- И я тоже, сэр, - запротестовал и Джингль. - Первого встречного проходимца признать внуком! Слуга покорный, сэр! Как бы не так! К тому же я холост. Никогда не имел детей. Тем более внуков. Не расположен. Весьма.
- Погодите, друзья мои, - поднял я ладони, утихомиривая петушившихся родственников. - Не торопитесь. Как говорится, еще не вечер. Для начала хоть приглядитесь друг к другу. Ваша внешность...
Остап надменно и даже слегка презрительно оглядел Джингля.
- Уж не хотите ли вы сказать, - усмехнулся он, - что своей внешностью я напоминаю этого тщедушного субъекта?
- Остап Ибрагимович! - предостерегающе поднял я руку. - Не оскорбляйте мистера Джингля. Не забывайте, что он ваш...
- Да, да, да, я это уже слышал, - прервал меня Остап. - Он мой дедушка. Однако он на вид ничуть не старше меня. Если это и впрямь мой дед, для своих лет он удивительно хорошо сохранился.
- Литературные герои не старятся, - объяснил я. - Они навсегда остаются в том возрасте, в каком впервые предстали перед читателем. Мистеру Джинглю, как и вам, ровно тридцать три года. Что же касается вашего внешнего сходства с ним...
- Да, да, я хотел бы послушать, - иронически поклонился нам Остап. - В чем именно вы углядели это мифическое сходство?
- Разумеется, не в чертах лица, - признался я. - И не в телосложении. Ваш всемирно известный медальный профиль...
- Вот именно! - самодовольно усмехнулся Остап.
- Ваша фигура атлета, ваша мощная шея, - продолжал я умасливать великого комбинатора, - все это и в самом деле не слишком напоминает облик мистера Джингля, который, по правде говоря, и в самом деле весьма хрупкого телосложения.
Тут настал черед обидеться Джинглю.
- На внешность не жалуюсь, - горделиво вскинулся он. - Изящен. Строен. Красив. Тысячи побед. Француженки. Испанки. Итальянки. Не говоря о соотечественницах. Прелестные создания. Волосы. Черные как смоль. Глаза. Стройные фигуры. Красавицы. Все от меня без ума.
- Вы, стало быть, довольны своей внешностью, мистер Джингль? - уточнил я.
- Весьма, - подтвердил он.
- Ну вот, Остап Ибрагимович, - повернулся я к Остапу. - Вот еще одна черта, роднящая вас с вашим литературным дедом. Впрочем, мы условились, пока не касаться ваших душевных качеств, а сосредоточить свое внимание лишь на вашей внешности. Начнем с костюма. Взгляните на его костюм!
Остап внимательно оглядел непрезентабельный костюм Джингля.
-Да-а, - пренебрежительно протянул он. - Костюмчик этот знавал, я думаю, лучшие дни. Грязный, выцветший, весь какой-то обтерханный. Впрочем, даже если бы он был только что с иголочки, он все равно сидел бы на этом франте весьма дурно, ибо, согласитесь, что сшит он был на паренька куда более низкорослого, и даже еще более щуплого. Глядите, да ведь он вот-вот лопнет у него на спине!
- Верно, - удовлетворенно кивнул я. - Но ведь совершенно то же самое можно сказать и про ваш костюм. Ваш узкий, в талию, зеленый пиджак - заметьте, Остап Ибрагимович, зеленый, точь-в-точь как и фрак мистера Джингля - тоже трещит на ваших могучих плечах.
Остап не стал спорить против очевидности.
- Ну что ж, - легко согласился он. - Я, пожалуй, готов признать, что зеленый фрак мистера Джингля - дедушка моего зеленого пиджака. Но от этого еще довольно далеко до того, чтобы я признал самого мистера Джингля моим предком по прямой линии.
- В самом деле, - поддержал его Тугодум. - Подумаешь, велика важность: у этого зеленый костюм и у того то же. Просто совпадение, вот и все!
- Одно совпадение, конечно, еще ни о чем не говорит, согласился я. - Но что-то уж больно много тут таких совпадений. Взгляни, - обратился я к Тугодуму. - На мистере Джингле - зеленый фрак, желтые ботинки, голубой жилет. И на Остапе Ибрагимовиче тоже: зеленый костюм, лаковые штиблеты апельсинового цвета и голубой гарусный жилет.
- Пардон! - вмешался Остап. - Жилет я только что приобрел у своего компаньона, предводителя команчей. Еще вчера этого жилета на мне не было.
- Однако сейчас, - сказал я, - он красуется на вашей великолепной фигуре и своим ярко-голубым цветом лишь еще больше оттеняет ваше несомненное фамильное сходство с мистером Джинглем. Впрочем, я готов допустить, что жилет и штиблеты - это тоже всего лишь случайное совпадение. Пойдем дальше... Мистер Джингль! Вы ведь едете из самого Лондона, не так ли? Где же ваш чемодан?
- Что? - вздрогнул Джингль. - Чемодан?.. Со мною вот пакет в оберточной бумаге, и только. Остальной багаж идет водой. Ящики заколоченные. Величиной с дом. Тяжелые. Чертовски тяжелые.
- А ваш багаж, Остап Ибрагимович? - обернулся я к Остапу. - Без сомнения, он тоже движется отдельно от вас, надо полагать, малой скоростью?
- О нет! - легко парировал Остап. - На этот раз я путешествую налегке. Мне необходимо нынче же вечером быть в Москве. Спешу на заседание Малого Совнарокома.
- Понимаю, понимаю, - улыбнулся я. - А чем вы объясните такую интересную подробность вашего туалета: у вас шея несколько раз обернута старым шерстяным шарфом. И у мистера Джингля... взгляните!.. у него тоже фрак застегнут до самого подбородка, а шея обернута каким-то ветхим галстуком. Что бы это могло значить?
- Только то, - быстро нашелся Остап, - что мистер Джингль, как и я, большой модник. Вероятно, в его времена обертывать шею на этот манер тоже считалось большим шиком. Не правда ли, старина? - обратился он к Джинглю.
Джингль тут же находчиво подыграл ему:
- Совершенно верно, сэр! Всегда был щеголем. Люблю хорошо одеться. Большой оригинал!
- А может быть, дело объясняется проще? - подмигнул я Джинглю. - Может быть, ваш галстук, так же как шарф гражданина Бендера, предназначен исключительно для того, чтобы скрыть отсутствие рубашки? Кстати, Остап Ибрагимович, - обернулся я к Остапу, - под вашими великолепными апельсиновыми штиблетами я совсем не вижу носков. Это что, тоже веление моды?
Что-что, а признавать поражение Остап умел.
- Ну что ж, - согласился он. - Не скрою. Вы меня прижали. В данный исторический момент я действительно на мели. Но мы с моим компаньоном, предводителем команчей, затеваем миллионное дело, и скоро я буду богат, как крез. А пока... Пока у меня имеется одна недурная дебютная идея.
- Какая? - поинтересовался я.
- Выгодная женитьба, - сказал Остап. - На худой конец я даже мог бы сделаться многоженцем и спокойно переезжать из города в город, таская за собой новый чемодан с захваченными у дежурной жены ценными вещами.
При этих словах Джингль оживился.
- Блестящая мысль! - воскликнул он. - Недавно поступил таким же образом. Пожилая леди. От меня без ума. Красивый молодой человек. Любовь с первого взгляда. Сто фунтов отступного. Я свободен как ветер. Можно опять начинать сначала.
- Сто фунтов это огромные деньги, - завистливо вздохнул Остап. - Мне, к сожалению, не так повезло. У последней своей жены, мадам Грицацуевой, я позаимствовал всего лишь золотую брошь со стекляшками, дутый золотой браслет, полдюжины золоченых ложечек и чайное ситечко. Что и говорить, улов небогатый. Но зато я тоже свободен как ветер. И тоже могу начать все сначала. Послушай, дедушка! А что, если мне бросить своего предводителя команчей на произвол судьбы - пусть сам возится со своими сомнительными бриллиантами. А мы с тобой откроем акционерное общество по обольщению пожилых невест. Будем работать на пару. Ты, я вижу, парень не промах. Похоже, что мы с тобою и впрямь родственники!
- Так вы, значит, все-таки признаете его своим дедом? - спросил Тугодум.
- Пожалуй, - согласился Остап. - Но при условии, что вы признаете, что главными своими достижениями я все таки обязан не ему, а...
- Разумеется, мы это признаем, - прервал его я. - Всем лучшим, что в вас есть, вы прежде всего, конечно, обязаны своим создателям - Илье Ильфу и Евгению Петрову.
- Это уж само собой, - недовольно поморщился Остап. - Но я, по правде говоря, имел в виду не их, а...
- Кого же! - не выдержал Тугодум.
- Себя, друг мой. Исключительно самого себя.
- Но ведь не станете же вы отрицать, - разгорячился Тугодум, - что это именно они, Ильф и Петров, сделали вас таким, какой вы есть!
- Они-то они! - усмехнулся Остап. - Но если бы вы знали, чего мне это стоило! Я действовал то хитростью, то напором. Я пускал в ход все свое обаяние, добиваясь от них...
- Чего! - снова не выдержал Тугодум. - Чего вы от них добивались! Остап улыбнулся:
- Того, чего добивался друг моего детства Коля Остен-Сакен от подруги моего же детства Инги Зайонц. Он добивался любви. И я добивался любви. И наконец, добился. Илья Арнольдович и Евгений Петрович полюбили меня. Хоть и не сразу, но полюбили. И пошли мне навстречу. Вот и выходит, что всем блеском своего нестерпимого обаяния я обязан не предку моему, мистеру Джинглю, и не создателям своим - господам Ильфу и Петрову, а исключительно самому себе. Как принято говорить в таких случаях, я сам кузнец своего счастья! Вы, кажется, хотите оспорить этот несомненный факт? - обратился он ко мне.
- Нет-нет, что вы! Даже и не думаю, - поспешно уверил его я.
- То-то! - самодовольно ухмыльнулся Остап. - Адье, господа! Оревуар! Спешу на заседание Малого Совнаркома!

- Надо же! - сказал Тугодум, когда мы с ним остались одни. - Его послушать, так выйдет, что это вовсе не Ильф с Петровым, а он сам написал и "Двенадцать стульев", и "Золотой теленок"... А вы тоже хороши! - укорил он меня. Сделали вид, что во всем с ним согласны...
- Что значит сделал вид? Я действительно во многом с ним согласен. Кое-что он, конечно, слегка преувеличил...
- Ха-ха! "Кое-что", "слегка", - передразнил меня Тугодум. - Да вы что! Шутите, что ли?
- И не думаю. Можешь мне поверить: роль Остапа Бендера в создании этих двух знаменитых романов была действительно велика. Впрочем, если ты не веришь мне, так, может быть, поверишь одному из создателей "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка"...
Я снял с полки пятый том собрания сочинений И. Ильфа и Е. Петрова, раскрыл его на заранее заложенной странице и протянул Тугодуму:
- На-ка вот! Прочти!

ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБ ИЛЬФЕ

Остап Бендер был задуман как второстепенная фигура, почти что эпизодическое лицо. Для него у нас была приготовлена фраза, которую мы слышали от одного нашего знакомого бильярдиста: "Ключ от квартиры, где деньги лежат". Но Бендер стал постепенно выпирать из приготовленных для него рамок. Скоро мы уже не могли с ним сладить. К концу романа мы обращались с ним, как с живым человеком, и часто сердились на него за нахальство, с которым он пролезал почти в каждую главу.

- Ну? И что вы этим хотите сказать? - недоверчиво спросил Тугодум, дочитав до конца этот, отмеченный мною отрывок из воспоминаний Евгения Петрова.

- Прежде всего, - начал я, - что Остап Бендер был задуман авторами как второстепенная фигура, а стал фигурой центральной. Едва ли даже не главной. И все это исключительно благодаря своей настойчивости, своему бешеному напору. Или, если угодно, своему нахальству, как выразился Евгений Петрович Петров.
- Но ведь это же он не всерьез! Это просто шутка! - возмутился Тугодум.
- Как тебе сказать. В каждой шутке, как известно, есть доля правды. А здесь, уж поверь мне, эта доля очень велика... Итак, мы остановились на том, что благодаря своему нахальству Остап Бендер из второстепенных персонажей романа, каким он был задуман, вышел в главные. Но это еще не все. С большой долей уверенности мы можем утверждать, что задуман он был сперва как фигура не слишком привлекательная.
- То есть как герой отрицательный? - перевел это на понятный ему язык Тугодум.
- Ну, если хочешь, можно сказать и так, - поморщился я. - Хотя, по правде говоря, я не люблю этого деления литературных героев на отрицательных и положительных.
- А почему?
- Это долгий разговор, - ответил я, - и мы к нему обязательно вернемся. А сейчас не будем отвлекаться от нашего друга Остапа. Итак, задуман он был как персонаж, пользуясь твоей терминологией, сугубо отрицательный.
- А вышел, по-вашему, положительный? - насмешливо осведомился Тугодум.
- Отбросим эти примитивные понятия: "положительный", "отрицательный". Важно другое, - сказал я. - Вот небольшой отрывок, из которого ясно видно, как представляли себе авторы "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка" роль и место Остапа Бендера в тогдашней советской действительности. Прочти эти несколько строк!
Сняв с полки книгу, я быстро нашел нужное место и протянул ее Тугодуму.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:40 | Сообщение # 24
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
ИЗ РОМАНА ИЛЬИ ИЛЬФА И ЕВГЕНИЯ ПЕТРОВА
"ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК"


К Гряжскому шоссе "Антилопа" подошла под все усиливающийся рокот невидимых пока автомобилей. Едва успели свернуть с проклятой магистрали и в наступившей тишине убрать машину за пригорок, как раздались взрывы и пальба моторов и в столбах света показалась головная машина. Жулики притаились в траве у самой дороги и, внезапно потеряв обычную наглость, молча смотрели на проходящую колонну.
Полотнища ослепительного света плескались на дороге. Машины мягко скрипели, пробегая мимо поверженных антилоповцев. Прах летел из-под колес. Протяжно завывали клаксоны. Ветер метался во все стороны. В минуту все исчезло, и только долго колебался и прыгал в темноте рубиновый фонарик последней машины.
Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями.
Искателям приключений остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь.

- Ну как? - спросил я, когда Тугодум дочитал этот отрывок до конца. - Соответствует эта картина твоему представлению о личности Остапа Бендера? О его месте в жизни?
- Я не понимаю, про что вы спрашиваете, - признался Тугодум.
- А ты вдумайся в смысл этой зарисовки. Мелкие жулики робко прячутся в канаве, а настоящая жизнь, радостно трубя, мчится мимо них, обдавая их запахом бензина и дорожной грязью. Это ведь картина символическая! Так вот: как, по-твоему, соответствует она реальной расстановке сил в романах Ильфа и Петрова?
- Пожалуй, что нет. Не соответствует, - после минутного раздумья ответил Тугодум.
- Вот и мне кажется, что не соответствует, - сказал я. - В этом эпизоде, который мы с тобою сейчас вспомнили, Остап предстает перед нами как предводитель компании мелких жуликов, путающихся на дороге и мешающих движению светлой и прекрасной, полноценной, настоящей жизни, которой якобы живет весь советский народ. Но если бы это было действительно так, мы, читатели, должны были бы желать, чтобы все жульнические планы Остапа провалились. Чтобы он, как сказано об этом в финале второго романа, и в самом деле "переквалифицировался в управдомы", то есть нашел свое место в этой "настоящей" жизни. Однако нам почему-то смертельно этого не хочется. И такой исход, надо думать, тебя бы сильно разочаровал, ведь верно же?
- Еще бы! - сказал Тугодум.
- А почему? Подумай!
- Ну... - замялся Тугодум. - Я думаю, потому что управдом - это как-то мелко для такого человека.
- Ну, не в управдомы, а... ну, я не знаю... допустим, если бы он стал инженером вроде того молодого человека, за которого выходит замуж Зося Синицкая...
- "Фемиди-Немезиди"? - засмеялся Тугодум.
- Вот-вот! Тогда бы Зося вышла не за него, а за Остапа, и они образовали бы дружную, образцовую советскую семью, и были бы счастливы, и вместе строили бы новую, прекрасную жизнь...
- И она покупала бы ему носки с двойной пяткой, - насмешливо сказал Тугодум.
- А что в этом плохого? - спросил я.
- Не знаю. Скучно как-то, - сказал Тугодум. - Разве Остап для такой жизни годится?
- Вот! - обрадовался я. - Вот сейчас ты, как говорится, золотое слово молвил. В том-то вся и штука, что Остап для такой жизни не годится. И не потому, что он хуже тех, кто готов ею довольствоваться...
- А потому, что лучше?
- Да нет! Просто потому, что он - другой. Обрати внимание. Содержанием обоих романов Ильфа и Петрова стала погоня за деньгами. И в первом, и во втором романе Остап Бендер предстает перед нами как человек, для которого эта погоня - главная цель его существования. Может даже создаться впечатление, что весь смысл своей жизни он видит только в обладании "золотым тельцом". Это вроде бы даже подтверждается шутливой эпитафией, которую - помнишь? - он сам себе сочиняет...
- "Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка", - вспомнил и процитировал Тугодум.
- Вот-вот!.. Но на самом деле эта ироническая эпитафия неверна. На самом деле Остап - не стяжатель. Он художник. Главное для него - не деньги, не результат этой бешеной погони, а сам ее процесс. Не сам клад нужен ему, а именно вот этот бешеный азарт добывания клада, вся эта увлекательная, хитроумная игра, с ее с ходу импровизируемыми поворотами, вдохновенными озарениями и экспромтами... На самом деле стяжатель не Остап, а - Корейко. Он, может быть, для того и выведен в романе, чтобы читатель резче ощутил, как разительно не похожи они - серый, тусклый стяжатель и ослепительный, фонтанирующий искрометными идеями великий комбинатор.
- Ну, положим, - засомневался Тугодум. - Гонится то он все-таки за миллионом.
- Да, гонится. Но сравни его с Александром ибн Ивановичем. Тот наслаждается самим фактом обладания своими миллионами. А Остапу, когда цель достигнута, когда миллион уже у него в руках, это обладание вожделенным богатством не приносит счастья. Потому что оно не насыщает его душу. Не зря - помнишь? - он даже порывается в какой-то момент отослать этот свой миллион Председателю Государственного банка.
- Но ведь не отослал же! Тут же спохватился и кинулся назад за своим чемоданчиком.
- Верно, - согласился я. - Но в тусклой душе Александра Ивановича Корейко такой порыв не мог бы даже и возникнуть!
- Я понимаю, - задумался Тугодум. - Вы хотите сказать, что Остап по своей природе не жулик. Что жуликом он стал случайно, потому что не нашел своего настоящего места в жизни.
- Ты совершенно правильно меня понял, - сказал я.
- Хорошо. Допустим, вы правы! Остап не стяжатель, не приобретатель, как Чичиков. Но кто же он тогда? "Великий комбинатор" - это ведь не профессия?
- Вот это интересный вопрос! Ответить на него не так то просто, поэтому я начну издалека. Был в России такой замечательный писатель - Василий Васильевич Розанов. Человек он был, мягко говоря, весьма консервативных взглядов. Так называемых революционных демократов Чернышевского, Добролюбова и прочих - терпеть не мог. Сочинения их считал величайшим злом для России. Сравнивал этих писателей с гнойной мухой, сидящей на спине быка, везущего тяжелый воз. И вот этот самый Розанов написал однажды про ненавистного ему Чернышевского такое:

ИЗ КНИГИ В. В. РОЗАНОВА "УЕДИНЕННОЕ"

Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства - было преступлением, граничащим со злодеянием... Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий, где найти "энергий" и "работников", государственный механизм не воспользовался этой "паровой машиной" или, вернее" "электрическим двигателем" это не постижимо. Такие лица рождаются веками и бросить в снег, в глушь, в ели и болото... это... это черт знает что такое... Черт знает что: рок, судьба, и не столько его, сколько России.


- Интересно! - сказал Тугодум, дочитав эту цитату до конца. - Но при чем тут Остап Бендер?
- А при том, - сказал я, - что так же преступно было не использовать для нужд общества и энергию Остапа Бендера. Не его одного, разумеется, поскольку он - образ собирательный, а множества Остапов Бендеров. Безусловно, это тоже было "преступление, граничащее со злодеянием". И вот об этом, в сущности, и написаны оба романа Ильфа и Петрова.
- Вот уж не думал! - сказал Тугодум.
- Ты знаешь, - улыбнулся я, - скорее всего, и они сами об этом не думали.
- То есть как?
- Ты ведь помнишь признание Евгения Петрова, что Остап был задуман им и Ильфом как фигура вспомогательная, но, помимо их воли и даже как бы вопреки их авторской воле, выбился в главные герои? Так вот, это признание свидетельствует, что создатели "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка" были настоящими художниками. Ведь с Остапом у них, в сущности, произошел тот же казус, что у Пушкина с Татьяной, которая - помнишь? - "удрала штуку", как выразился Пушкин" неожиданно для него и даже против его воли вышла замуж за генерала.
- При чем тут Пушкин и Татьяна? - удивился Тугодум. - Пушкин, может, и не шутил. А уж Петров-то точно говорил это про Остапа не всерьез, а в шутку.
- Как тебе сказать! Конечно, он сделал это свое признание в свойственной ему юмористической форме. Но самую суть дела он изложил довольно точно. Обрати внимание: даже убить Остапа Ильф и Петров не смогли. С присущим этому персонажу нахальством он заставил их воскресить себя и - тоже против их воли - выбился в главные герои и следующего их романа. Как ты думаешь, почему это произошло?
- Ясно почему, - пожал плечами Тугодум. - Просто им жалко было с ним расставаться.
- Верно. Но в этом нежелании расставаться с полюбившимся им персонажем проявился безошибочный художественный инстинкт, подсказавший им, что этот поначалу эпизодический персонаж, ставший так нахально "выпирать из приготовленных для него рамок", являет собой главное их художественное открытие.
- Прямо уж открытие! - усомнился Тугодум.
- Представь себе, - сказал я. - Фигура Остапа - независимо от желаний и намерений авторов - это гимн, настоящий гимн духу предпринимательства. И главное ощущение, пусть даже неосознанное, возникающее у читателя дилогии, лучше всего может быть выражено как раз вот теми словами Розанова, которые я приводил. Разве только слегка перефразированными. Настоящим преступлением было не использовать этот могучий творческий дар, загнать на обочину жизни, превратить в мелкого жулика человека, предназначенного для совсем иного, неизмеримо более важного поприща.
- А для какого? - вновь охладил меня Тугодум. - Я ведь вас уже спрашивал, кто он, Остап Бендер, по профессии? Вернее: кем бы он мог стать, если бы его не загнали, как вы говорите, на обочину?
- Я тебе уже ответил: предпринимателем. Создав своего Остапа, Ильф и Петров отчасти искупили давний грех великой русской литературы, где фигура предпринимателя являлась перед нами либо в образе жулика Чичикова, либо в худосочном, художественно убогом облике гончаровского Штольца. В отличие от Штольца, Остап - художественно полнокровен. А в отличие от Чичикова, он - жулик не по призванию, а по несчастью.
- По какому такому несчастью? Что его заставило-то стать жуликом? - снова прервал мой пылкий монолог Тугодум.
- Жуликом, - сказал я, - его сделали обстоятельства, имя которым - социализм. Может быть, тебе это сравнение покажется слишком смелым или даже кощунственным, но я бы осмелился уподобить Остапа художнику или поэту, которому, как Тарасу Шевченко - помнишь? - запретили рисовать и сочинять стихи. Разница только в том, что Шевченко было запрещено прикасаться к холсту и бумаге высочайшим повелением, относящимся к нему персонально, а Остапу и таким, как он, не позволило заниматься любимым делом само устройство того общества, в котором ему выпало жить.
- Это вы серьезно? - удивился Тугодум.
- Совершенно серьезно, - кивнул я. - Предпринимательство - это ведь тоже своего рода творчество. Замечательный наш поэт Николай Заболоцкий сказал однажды: "Я только поэт, и только о поэзии могу судить. Я не знаю, может быть, социализм и в самом деле полезен для техники. Но искусству он несет смерть". Так вот, романы Ильфа и Петрова - опять-таки, независимо от того, сознавали или не сознавали это они сами, - наглядно и неопровержимо показывают нам, что социализм несет смерть не только искусству, но и всем видам и формам творчества.
- Опять! - возмущенно воскликнул Тугодум. - Опять вы говорите: независимо от того, сознавали или не сознавали это они сами. Что же, по-вашему, они выразили своими романами совсем не то, что хотели? Хотели высказать одну мысль, а высказали совсем другую? И даже противоположную?
- Да, пожалуй, что так. Потому что мысль эта выкристаллизовывалась у них в самом процессе написания романа. Сочиняя свой роман, они, как я уже не раз тебе говорил, не просто облекали свою мысль в образную форму, а мыслили. И - мало того! - не просто мыслили, а мыслили образами.

ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ - МЫСЛИТЬ ОБРАЗАМИ?


Вдумываясь в определение художника, который мыслит не понятиями, не силлогизмами, а образами, я сперва сделал упор на слове мыслит. Но не менее важна и вторая часть этой формулы: не просто мыслит, а мыслит образами.
Что же это значит?
Прежде всего, что ни в коем случае не следует представлять себе это дело таким образом, будто художник, имея в виду выразить некую, уже заранее известную ему мысль, как бы подбирает или рисует для выражения этой мысли определенный образ, который с наибольшей наглядностью ее - эту мысль - выражал бы.
На самом деле все это происходит совершенно иначе.
Жил в позапрошлом веке во Франции замечательный художник - Поль Гаварни. Прославился он сериями литографий. Каждая серия имела свое название: "Парижские студенты", "Женские плутни", "Сорванцы", "Актрисы", "Актеры", "Кулисы", "Литераторы и литераторши". Уже из этих названий видно, что в своих картинках он стремился запечатлеть быт и нравы своей эпохи. Немудрено поэтому, что каждая такая картинка изображала какую-то жизненную коллизию: иногда драматическую, иногда забавную. Суть изображенной коллизии всякий раз раскрывала или помогала понять подпись под рисунком. И подпись эта, надо сказать, играла в его работе такую важную роль, что многим даже казалось, что она важнее самого рисунка.

ИЗ СТАТЬИ ШАРЛЯ БОДЛЕРА
"О НЕКОТОРЫХ ФРАНЦУЗСКИХ КАРИКАТУРИСТАХ.


Гаварни не только карикатурист и даже не только художник, но также и литератор... Приведу хотя бы один пример из целой тысячи: стройная красотка с презрительной миной смотрит на юношу, с мольбой протягивающего к ней руки. "Подарите мне поцелуй, сударыня, ну хоть один, из милосердия!" - "Приходите вечером, сегодняшнее утро уже обещано вашему отцу". Изображение дамы - почти портрет. Заметьте, кстати, что самое интересное - подпись, рисунок сам по себе не мог бы передать все, что задумал художник.

И вот однажды друзья этого художника - братья Гонкуры, Эдмон и Жюль, знаменитые писатели, книги которых Гаварни часто иллюстрировал, - спросили у него: что в его сознании является раньше - лица и позы изображаемых им людей или подпись под будущей картинкой?
Гаварни ответил:

- Я стараюсь изображать на своих литографиях людей, которые мне что-то подсказывают. Да, они подсказывают мне подпись. Именно поэтому расположение фигур кажется таким удачным, а позы такими верными. Они со мною говорят, диктуют мне слова. Иногда я допрашиваю их очень долго и в конце концов докапываюсь до самой лучшей, самой забавной своей подписи. Когда подпись придумана заранее, рисовать бывает очень трудно, я быстро устаю, и рисунок получается хуже. Мне не надо исходить из подписей, иметь их в виду - они сами вырастают из карандашного наброска. Можно предположить, что в этом признании знаменитого французского графика отразился только его личный опыт. У него это бывало так. А у другого художника, быть может, совсем по-другому.

Но на самом деле в этом искреннем и простодушном признании Поля Гаварни выразился некий общий закон художественного творчества.
Очень ясно это показал Л. Н. Толстой в своем романе "Анна Каренина".
Путешествуя по Италии, Анна и Вронский посещают живущего там русского художника Михайлова. Этого своего нового героя Толстой выводит на сцену, захватив его внезапно, в момент творческого вдохновения, что и позволило ему с присущей Льву Николаевичу наглядностью и художественной силой изобразить самый процесс творчества.

ИЗ РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО "АННА КАРЕНИНА"

Утро он работал в студии над большой картиной. Придя к себе, он рассердился на жену за то, что она не умела обойтись с хозяйкой, требовавшею денег...
- Оставь меня в покое, ради Бога! - воскликнул со слезами в голосе Михайлов и, заткнув уши, ушел в свою рабочую комнату за перегородкой и запер за собою дверь. "Бестолковая!" - сказал он себе, сел за стол и, раскрыв папку, тотчас с особенным жаром принялся за начатый рисунок.
Никогда он с таким жаром и успехом не работал, как когда его жизнь шла плохо и в особенности когда он ссорился с женой. "Ах, провалиться бы куда-нибудь!" - думал он, продолжая работать. Он делал рисунок для фигуры человека, находящегося в припадке гнева. Рисунок был сделан прежде; но он был недоволен им. "Нет, тот был лучше. Где он?" Он пошел к жене и, насупившись, не глядя на нее, спросил у старшей девочки, где та бумага, которую он дал им. Бумага с брошенным рисунком нашлась, но была испачкана и закапана стеарином. Он все-таки взял рисунок, положил к себе на стол и, отдалившись и прищурившись, стал смотреть на него. Вдруг он улыбнулся и радостно взмахнул руками.
- Так, так! - проговорил он и тотчас же, взяв карандаш, начал быстро рисовать. Пятно стеарина давало человеку новую позу.
Он рисовал эту новую позу, и вдруг ему вспомнилось с выдающимся подбородком энергичное лицо купца, у которого он брал сигары, и он это самое лицо, этот подбородок нарисовал человеку. Он засмеялся от радости, фигура вдруг из мертвой, выдуманной стала живая и такая, которой нельзя уже было изменить. Фигура эта жила и была ясно и несомненно определена. Можно было поправить рисунок сообразно с требованиями этой фигуры, можно и должно даже было иначе расставить ноги, совсем переменить положение левой руки, откинуть волосы. Но, делая эти поправки, он не изменял фигуры, а только откидывал то, что скрывало фигуру. Он как бы снимал с нее те покровы, из-за которых она не вся была видна, каждая новая черта только больше выказывала всю фигуру во всей ее энергической силе, такою, какою она явилась ему вдруг от произведенного стеарином пятна.


Из этого отрывка очень ясно видно - гораздо яснее, чем из мимолетного и лаконичного признания Поля Гаварни, как сложен, интуитивен и в основе своей непредсказуем процесс художественного мышления. Из каких случайных, даже для самого художника неожиданных вспышек его художественного сознания рождается и складывается создаваемый им образ.
Но может быть, все это имеет отношение только к художнику, имеющему дело с карандашом и бумагой или с кистью, холстом и красками?
На первый взгляд ни о каком сходстве с литератором-писателем или поэтом - тут не может быть и речи.
Взять хотя бы это пятно стеарина, которое случайно попало на рисунок художника Михайлова и придало изображенному на этом рисунке человеку новую позу. Ведь именно с этого случайно капнувшего на бумагу стеарина, в сущности, и началось у него истинное рождение образа. Именно благодаря этому пятну "фигура вдруг из мертвой, выдуманной стала живая и такая, которой нельзя уже было изменить".
А теперь представьте себе, что такое же пятно стеарина капнуло не на рисунок, а на рукопись писателя. Могло это стать толчком для его воображения? Изменило бы что-нибудь в его отношении к создаваемому им образу?
Нет, конечно!
И все же сходство работы художника-живописца или рисовальщика с работой писателя несомненно. В сущности, это даже не сходство, а - тождество.
О работе толстовского художника Михайлова мы сперва узнаем, что он "делая рисунок для фигуры человека, находящегося в припадке гнева". Замысел довольно туманный. Вернее - пока еще абстрактный. Речь идет не о каком-то конкретном человеке с индивидуальным, только ему присущим выражением позы и лица, а о человеке вообще, о котором нам (да и самому художнику) известно только то, что он на что-то или на кого-то гневается.
Но вот благодаря какой-то случайности (в данном случае - пятну стеарина, а могла это быть и какая-нибудь другая случайность, скажем, иначе падающий свет) фигура в воображении художника "из мертвой, выдуманной стала живая". И почему-то тут же ему вдруг "вспомнилось с выдающимся подбородком энергическое лицо купца, у которого он брал сигары". И тотчас же вот это самое лицо, этот самый подбородок он нарисовал человеку, которого старался изобразить.
А теперь вспомни, как рождался у Ильфа и Петрова образ Остапа Бендера.
Началось с того, что авторам понадобилось ввести в свой роман фигуру молодого, разбитного жулика. Сперва они знали о своем будущем герое очень мало. Чем-то он напоминал им диккенсовского Джингля. Но это был еще очень туманный, очень неясный и в конечном счете такой же абстрактный образ, как у художника Михайлова первоначальная его фигура некоего человека в припадке гнева. Правда, у них была припасена для этого будущего своего героя фраза, которую они слышали от какого-то своего знакомого: "Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?" Реплика эта, которую они вложили в уста Остапа, сыграла примерно ту же роль, какую для художника Михайлова сыграл выдающийся энергический подбородок знакомого купца, у которого он обычно покупал сигары. Именно благодаря этой - ставшей впоследствии классической фразе туманный еще образ Остапа стал наливаться соками живой жизни. А потом...
Прочли они как-то в газете фразу, традиционно заключающую предпраздничный приказ войскам, готовящимся к первомайскому параду: "Командовать парадом буду я". Фраза показалась им комичной. И тут же они вложили ее в уста Остапу. И фраза засверкала в его устах, придав его облику еще одну неповторимую, только ему присущую черту: способность в ничем, казалось бы, не примечательных подробностях окружающего мира видеть повод для иронии, для легкой веселой насмешки. Прочли в книге об уходе Толстого из Ясной Поляны текст газетной телеграммы: "Графиня изменившимся лицом бежит пруду", - и тотчас пустили и его в дело, заставив Остапа дать такую же телеграмму Александру Ивановичу Корейко. Все эти, мгновенно прилепившиеся к Остапу и сросшиеся с его обликом подробности и детали сделали его фигуру не только живой, но и такой, как говорит Толстой о фигуре на рисунке Михайлова, "которой нельзя уже было изменить":
"Фигура эта жила и была ясно и несомненно определена. Можно было поправить рисунок сообразно с требованиями этой фигуры, можно и должно даже было иначе расставить ноги, совсем переменить положение левой руки, откинуть волосы. Но, делая эти поправки, он не изменял фигуры, а только откидывал то, что скрывало фигуру".
Вот так же было и с Остапом. Когда фигура его ожила и стала "такая, которой нельзя уже было изменить", оказалось, что фигура эта - ярче, крупнее, чем она была задумана. И действовать она уже должна была в соответствии с этим прояснившимся своим обликом и новым значением.
Так же было и у Пушкина с его Татьяной, когда вдруг, неожиданно для него, она "удрала штуку" - вышла замуж за генерала. Внести это кардинальное изменение в свой первоначальный замысел Пушкина заставило именно вот это стремление, как говорит Толстой, "не изменить фигуру, а только откинуть то, что скрывало фигуру".
Не случайно Толстой говорит, что поправить рисунок сообразно с требованиями фигуры, "иначе расставить ноги, совсем переменить положение левой руки, откинуть волосы" было не только можно, но и - должно. Это необходимо было сделать, чтобы снять с нее "те покровы, из-за которых она не вся была видна".
Каждая такая перемена в позе, "каждая новая черта только больше выказывала всю фигуру во всей ее энергической силе".
Вот так же и внезапная перемена в судьбе Татьяны Лариной ("удрала штуку") не меняла, не искажала, не деформировала ее характер, а только "больше выказывала", как говорит Толстой, то есть обнажала, проявляла все своеобразие и незаурядность этого характера.
И уже в соответствии с этим своеобразием и с этой не заурядностью Пушкин должен был - не мог иначе! - вносить и другие, иногда мелкие, а иногда и не такие уж мелкие, изменения в свой первоначальный замысел.
Чтобы как можно конкретнее представить себе, как и почему это происходило, мне придется провести еще одно небольшое расследование. Разумеется, вместе с моим постоянным спутником Тугодумом.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:42 | Сообщение # 25
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
РАССЛЕДОВАНИЕ,
в ходе которого
ТАТЬЯНЕ ЛАРИНОЙ СНИТСЯ СОН ОБЛОМОВА


Тугодум, как это уже у нас повелось, начал разговор со своего обычного: "Я не понимаю".
- Я все-таки не понимаю, - сказал он, - почему вы считаете, что Татьяна вышла замуж неожиданно?
- Это не я так считаю, - поправил его я. - Это сам Пушкин говорил.
- Ну да, я знаю, что Пушкин. Но почему он так говорил, вот хоть убейте - не понимаю! Сам же написал, что повезли ее в Москву, на ярмарку невест. Стало быть, для того и повезли, чтобы замуж вышла. Какая же тут неожиданность?
- Неожиданность в том, что не просто вышла замуж, а именно за генерала. За князя. Из скромной сельской девушки вдруг чудесным образом преобразилась в светскую даму, - объяснил я.
Но Тугодума это мое объяснение не удовлетворило.
- И в этом, по-моему, нет ничего удивительного. Она же ведь не крестьянка, и не мещанка. Дочь помещика. У нее там, наверно, гувернантка какая-нибудь была, которая обучала ее хорошим манерам. А может, Пушкин удивился, потому что думал, что она так всю жизнь и будет сохнуть по Онегину.
- Может быть, и такая возможность тоже им рассматривалась, - улыбнулся я. - Но этот вариант мы с тобой разбирать не будем, поскольку никаких указаний на этот счет ни в пушкинских черновиках, и ни в устных его высказываниях обнаружено не было. А вот насчет того, что ты сказал о Татьяниной семье... Скажи! - вдруг круто переменил я тему. - Ты умеешь разгадывать сны?
- А вы что, верите в сны? - изумился Тугодум. И насмешливо спросил: - Может, вы еще спросите, умею ли я гадать на картах?
- Нет, - сказал я. - Не спрошу. А вопрос мой, представь, имеет самое прямое отношение к той проблеме, которую мы с тобой обсуждаем. Ты ведь заметил, наверно, что писатели очень любят описывать сны своих героев. Вспомни сон Гринева в пушкинской "Капитанской дочке". Сон Обломова у Гончарова. Целых четыре сна Веры Павловны в романе Чернышевского "Что делать?". Наконец, сон Татьяны в "Евгении Онегине"... Все это ведь не зря!
- Вы думаете, что каждый такой сон имеет какой-то особый смысл? - задумался Тугодум.
- Ну конечно! И, разгадав этот смысл, мы с тобой можем глубже проникнуть в замысел писателя, лучше понять его произведение. Вот я и предлагаю: давай-ка отправимся в сон Татьяны. Наверняка этот сон многое нам с тобой разъяснит.
- Что значит отправимся? Как это, интересно, мы с вами туда попадем?
- С помощью воображения, друг мой! Исключительно с помощью воображения. Никакого другого способа тут нет и быть не может... Итак, я включаю свое воображение, а ты... Поскольку ты тоже плод моего воображения, тебе не остается ничего другого, как следовать за мной!

Оглядевшись. Тугодум обнаружил, что мы с ним находимся в довольно ветхой горнице старинной барской усадьбы.
Хозяин дома в домашних туфлях и халате сидел у окна и внимательно наблюдал за всем, что творится на дворе. При этом он время от времени смачно, сладострастно зевал:
- А-а-а... 0-о-у-у-у... Охо-хо, грехи наши тяжкие!
- Простите великодушно, - обратился к нему я. - Мы, кажется, потревожили ваш сладкий сон?
- Господь с вами, сударь мой! - оскорбился тот. - Какой сон? Нешто мне до сна? Весь день глаз не смыкаю... От зари до зари тружусь как проклятый, не покладая рук.
Произнеся эту реплику, он вновь сладко зевнул.
- И в чем же, позвольте спросить, состоят ваши труды? - поинтересовался я, стараясь по мере возможности пригасить звучавшую в этом вопросе иронию.
Хозяин усадьбы отвечал, не замечая насмешки:
- Да ведь дворовые мужики мои, это такой народ... Тут нужен глаз да глаз. За каждым надобно присмотреть, каждого окликнуть. Ни минуты покоя...
И словно в подтверждение своих слов он высунулся из окна и закричал:
- Эй! Игнашка! Что несешь, дурак?
Со двора донесся голос Игнашки:
- Ножи несу точить в людскую.
- Ну, неси, неси. Да хорошенько, смотри, наточи! - откликнулся барин. И, обернувшись ко мне, заметил: - Вот так целый день сижу да приглядываю за ними, чтобы совсем от рук не отбились.
Вновь выглянув в окно, он увидал бабу, неторопливо бредущую по каким-то своим делам, и тотчас бдительно ее окликнул:
- Эй, баба! Баба! Стой! Стой, говорю!.. Куда ходила?
- В погреб, батюшка, - донесся со двора голос остановленной бабы. - Молока к столу достать.
- Ну, иди, иди! - великодушно разрешил барин. - Что стала?.. Ступай, говорю! Да смотри, не пролей молоко-то!.. А ты, Захарка, постреленок, куда опять бежишь? Вот я тебе дам бегать! Уж я вижу, что ты это в третий раз бежишь. Пошел назад, в прихожую!
Утомившись от непосильных трудов, он вновь сладко зевнул:
- Уа-а-ха-ха-а!
И тут вдруг на лице его изобразился испуг.
- Господи, твоя воля! - растерянно молвил он. - К чему бы это?.. Не иначе быть покойнику!
- Что с тобой, отец мой? - откликнулась со своего места матушка-барыня. - Аль привиделось что?
- Не иначе, говорю, быть покойнику. У меня кончик носа чешется, - испуганно отозвался барин.
- Ах ты. Господи! Да какой же это покойник, коли кончик носа чешется? - успокоила она его. - Покойник, это когда переносье чешется. Ну и бестолков же ты! И беспамятен! И не стыдно тебе говорить такое, да еще при гостях! Ну что, право, об тебе подумают? Срам, да и только.
Выслушав эту отповедь, барин слегка сконфузился.
- А что ж это значит, ежели кончик-то чешется? - не уверенно спросил он.
- Это в рюмку смотреть, - веско разъяснила барыня. - А то, как это можно: покойник!
- Все путаю, - сокрушенно объяснил мне барин. - И то сказать: где тут упомнить? То сбоку чешется, то с конца, то брови...
Барыня обстоятельно разъяснила:
- Сбоку означает вести. Брови чешутся - слезы. Лоб - кланяться. С правой стороны чешется - мужчине кланяться, с левой - женщине. Уши чешутся - значит, к дождю. Губы - целоваться, усы - гостинцы есть, локоть - на новом месте спать, подошвы - дорога.
- Типун тебе на язык! - испугался барин. - На что нам этакие страсти... Чтобы дорога, да на новом месте спать это не приведи Господь! Нам, слава тебе, Господи, и у себя хорошо. И никакого нового места нам ненадобно.
Содержательный разговор этот был вдруг прерван каким-то странным сипением. Тугодуму показалось, что раздалось как будто ворчание собаки или шипение кошки, когда они собираются броситься друг на друга. Это загудели и стали бить часы. Когда пробили они девятый раз, барин возгласил с радостным изумлением:
- Э!.. Да уж девять часов! Смотри-ка, пожалуй! И не видать, как время прошло!
- Вот день-то и прошел, слава Богу! - так же радостно откликнулась барыня.
- Прожили благополучно, дай Бог, и завтра так! - сладко зевая, молвил барин. - Слава тебе, Господи!
- Слушайте! - шепнул мне Тугодум. - Куда это мы с вами попали? Ведь вы сказали, что мы отправимся в сон Татьяны! А это... Это что-то совсем другое...
- Почему ты так решил? - спросил я.
- То есть как это - почему? - возмутился Тугодум. - Да хотя бы потому, что у Пушкина ничего такого нету и в помине. Во-первых, у Пушкина - роман в стихах. У него все герои стихами разговаривают. Но это в конце концов даже и не так важно. Если бы это был сон Татьяны, то здесь и она сама где-то должна быть. А где она? Где тут Татьяна, я вас спрашиваю?
- Как это где? Вон сидит, сказки нянины слушает, показал я. - Смотри, какие глаза у нее огромные, испуганные. Не иначе какую-то уж очень страшную сказку ей нянька сейчас рассказывает.
- Вы хотите сказать, что вот эта кроха - Татьяна? - изумился Тугодум. - Да ведь ей лет шесть, не больше!
- Ну да. - кивнул я. - А что, собственно, тебя удивляет? Это ведь не явь, а сон. Татьяне снится ее детство. А мы с тобой, оказавшись в этом сне, получили завидную возможность, так сказать, воочию увидеть, как протекали детские годы Татьяны Лариной, каковы были самые ранние, самые первые ее жизненные впечатления.
Тут нашу беседу прервал голос маленькой Тани:
- Пойдем, няня, гулять!
- Что ты, дитя мое. Бог с тобой! - испуганно откликнулась нянька. - В эту пору гулять! Сыро, ножки простудишь. И страшно. В лесу теперь леший ходит, он уносит маленьких детей...
Нянькины слова услыхала барыня. И тотчас отозвалась:
- Ты что плетешь, старая хрычовка? Глянь! Дитя совсем сомлело со страху. Нешто можно барское дитя лешим путать?
- Полно тебе, матушка, - добродушно вмешался барин. - Сказка - она и есть сказка. И нам с тобой, когда мы малыми детьми были, небось такие же сказки сказывали: про Жар-птицу, да про Милитрису Кирбитьевну, да про злых разбойников...
- Истинно так, матушка-барыня, - робко вставила нянька. - Чем и потешить дитя, ежели не сказкою.
- Вот, сударь! - гневно обернулась барыня к мужу. - Вот до чего я дожила с твоим потворством. Моя холопка меня же и поучать изволит. Ты погляди на дитя! На дочь свою ненаглядную! Какова она, на твой взгляд?
- Бле... бледновата немного, - ответствовал супруг, запинаясь от робости.
- Сам ты бледноват, умная твоя голова!
- Да я думал, матушка, что тебе так кажется, - объяснил супруг.
- А сам-то ты разве ослеп? - негодовала супруга. - Не видишь разве, что дитя так и горит? так и пылает?
- При твоих глазах мои ничего не видят, - вздохнул муж.
- Вот каким муженьком наградил меня Господь! - сокрушенно воскликнула барыня. - Не смыслит сам разобрать, побледнела дочь или покраснела с испугу. Что с тобой, Танюшенька? - склонилась она над дочкой, - С чего это ты вдруг на коленки стала?
- Уронила, - ответила маленькая Таня.
- Куклу уронила? Так для чего же самой нагибаться-то? А нянька на что? А Машка? А Глашка? А Васька? А Захарка?.. Эй! Машка! Глашка! Васька! Захарка! Где вы там?
Вслед за матушкой-барыней в эту суматоху незамедлительно включился и сам барин.
- Машка! - что было сил заорал он. - Глашка! Васька! Захарка!.. Чего смотрите, разини?!. Вот я вас!

- Это вы нарочно? - спросил у меня Тугодум, когда мы остались одни. - Или у вас нечаянно так получилось?
Я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь:
- Что ты имеешь в виду?
- Да ведь это же был не сон Татьяны, а сон Обломова! Думаете, я такой уж болван, что не догадался? Как только они завопили: "Захарка!" - тут меня сразу и осенило. Не ужели вы нечаянно их перепутали?
- Нет, друг мой, - сказал я. - Ничего я не перепутал.
- То есть как это так - не перепутали? - возмутился Тугодум. - Собирались-то мы к Лариным в гости. А попали в Обломовку... Это еще хорошо, если в Обломовку, - добавил он, подумав, - А может быть, еще куда и похуже.
- Куда уж хуже, - усмехнулся я. - Хуже вроде и не куда.
- Ну почему же некуда? - не согласился со мной Тугодум. - А "Недоросль" Фонвизина? Обломовка - это просто сонное царство. Там спят, едят да зевают. Но по крайней мере, никого не мордуют, ни над кем не издеваются... А здесь... Вы знаете, там были моменты, когда я был почти уверен, что перед нами не то что не мать Татьяны Лариной, но даже и не мать Илюши Обломова, а сама госпожа Простакова.
- А-а... Ты и это заметил? - улыбнулся я. - Молодец! Это делает честь твоей памяти.
- При чем тут память? - не понял Тугодум. - Я говорю, что просто похожа она очень на Простакову.
- То-то и оно, что не просто похожа, а временами говорила - ну прямо слово в слово! - как фонвизинская госпожа Простакова. Да и муж ее отвечал ей тоже - слово в слово! - как запуганный отец Митрофанушки.
- Вот видите! - оживился Тугодум. - Сами признаете! Значит, я был прав, когда сказал, что вы все на свете перепутали. Мало того что вместо сна Татьяны угодили в сон Обломова, так еще и родителей Илюши Обломова подменили родителями Митрофанушки.
- Это ты очень точно заметил, - улыбнулся я. - Именно так: сон Татьяны я заменил сном Обломова, а родителей Обломова - родителями Митрофанушки. Но в одном ты ошибся. Ничегошеньки я не напутал. Совершил я эту подмену вполне сознательно.
- Я же говорил: нарочно! Разыграть меня хотели, да?
- Да нет, что ты! Даже и не думал. Просто когда ты сказал, что Татьяна была дочь помещика и поэтому ее, наверное, воспитывала и учила светским манерам какая-нибудь гувернантка, я захотел как можно нагляднее продемонстрировать тебе ту реальную обстановку, в которой она родилась и росла.
- Вы что, всерьез считаете, что родители Татьяны были в чем-то похожи на родителей Обломова? - недоверчиво спросил Тугодум.
- Не в чем-то, а во многом, - ответил я. - Собственно говоря, почти во всем. Возьми-ка у меня со стола томик "Онегина"... Так... А теперь раскрой вторую главу и найди то место, где говорится об отце Татьяны.
Раскрыв книгу, Тугодум быстро нашел то место, о котором я говорил, и прочел вслух:

Он был простой и добрый барин,
И там, где прах его лежит,
Надгробный памятник гласит:
"Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир
Под камнем сим вкушает мир".

Захлопнув книгу, он победно взглянул на меня:
- Ну?.. И по-вашему, у него есть что-то общее с отцом Обломова? Да ведь тот - просто дурачок! И скупердяй к тому же. А этот...
- Ты прав, - согласился я. - Здесь Пушкин про Таниного отца говорит с искренним сочувствием, даже с симпатией: "Он был простой и добрый барин". Однако, если мы с тобой заглянем в пушкинские черновики, выяснится, что там портрет отца Татьяны был набросан несколько иначе.
- При чем тут черновики? - возмутился Тугодум. - Ведь черновики - это то, от чего Пушкин отказался. Разве не так?
- Так, - согласился я. - Но черновики крайне важны для каждого, кто хочет глубже проникнуть в замысел автора. Вот, прочти-ка, как Пушкин сперва характеризовал отца своей любимой героини.
Достав с полки том полного, академического собрания сочинений Пушкина, я полистал его и, найдя нужное место, протянул книгу Тугодуму. Тот прочел:

Супруг - он звался Дмитрий Ларин,
Невежда, толстый хлебосол,
Был настоящий русский барин...

- Не такая уж большая разница, - сказал Тугодум. - Одно только словечко, которого там не было: "Невежда" Вот и все.
- А ты дальше, дальше прочти! - сказал я. - Вот отсюда... Ну?.. Видишь? Тут прямо сказано, что он был...
- "... Довольно скуп, отменно добр и очень глуп", - прочел Тугодум.
- А спустя еще несколько строк, - сказал я, - коротко охарактеризовав супругу этого простого и доброго русского барина, Пушкин так дорисовывает его портрет.
Взяв из рук Тугодума книгу, я прочел:

Но он любил ее сердечно,
В ее затеи не входил,
Во всем ей веровал беспечно,
А сам в халате ел и пил.
И тихо жизнь его катилась -
Под вечер у него сходилась
Соседей милая семья:
Исправник, поп и попадья -
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чем.
Проходит время между тем -
Прикажут Ольге чай готовить.
Потом - прощайте - спать пора.
И гости едут со двора.

- Да-а, - протянул Тугодум.
- Ну как? Убедился? - спросил я. - Все точь-в-точь, как в Обломовке. День прошел - и слава Богу. И завтра то же, что вчера. Как видишь, друг мой, портрет Дмитрия Ларина, отца Татьяны, даже в деталях совпадает с портретом Ильи Ивановича Обломова, отца Илюши... А теперь перейдем к его супруге. Сперва прочти, что про нее говорится в основном тексте романа.
Тугодум взял из моих рук книгу и прочел:

Она меж делом и досугом
Открыла тайну, как супругом
Самодержавно управлять,
И все тогда пошло на стать.
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь -
Все это мужа не спросясь.

- Ну? Что скажешь? - спросил я, когда Тугодум дочитал этот отрывок до конца.
- Скажу, что вы сильно преувеличили, - сказал Тугодум. - Весь сыр-бор из-за одной строчки: "Служанок била осердясь". Это, конечно, ее не украшает. Но нельзя же все таки из-за одной-единственной строчки сделать вывод, что мать Татьяны ничем не отличается от госпожи Простаковой.
- Почему же нельзя? - возразил я. - Даже сам Пушкин не удержался от такого уподобления. В первом издании "Онегина" было сказано:

Она меж делом и досугом
Узнала тайну, как супругом,
Как Простакова, управлять.

- Так ведь то супругом! - находчиво возразил Тугодум. - А Простакова не только супругом управляет, а всеми. И довольно круто.
- Ну, знаешь, - сказал я. - Матушка Татьяны тоже мягкостью нрава не отличалась. Даже в основном тексте романа она ведет себя, как Простакова. "Брила лбы..." Это ведь значит - сдавала в солдаты. А ты знаешь, какой каторгой в ту пору была солдатчина?.. Это в беловом варианте. А уж в черновиках... Взгляни! Вот первоначальный набросок этих строк.
Тугодум послушно прочел:

Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Секала...

Тут он запнулся:
- Не разберу, какое слово тут дальше. Кого секала?
- Да не все ли тебе равно, кого она секала? - сказал я. - Важно, что секала! Но и это еще не все. В конце концов дело не столько даже в сходстве родителей Татьяны с родителями Обломова, сколько в поразительном сходстве их быта, всего уклада их повседневной жизни с тем стоячим болотом, которое мы с тобой только что наблюдали в Обломовке. Давай сперва опять прочтем основной текст.
Я вновь протянул Тугодуму томик "Онегина", раскрыв его на заранее заложенной странице.
Тугодум прочел отмеченную мною строфу:

Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины;
Два раза в год они говели;
Любили круглые качели,
Подблюдны песни, хоровод;
В день Троицын, когда народ,
Зевая, слушает молебен,
Умильно на пучок зари
Они роняли слезки три;
Им квас как воздух был потребен,
И за столом у них гостям
Носили блюда по чинам.

- Ну? Чем тебе не Обломовка? - спросил я.
- Сходство есть, - нехотя согласился Тугодум. - Но и разница тоже большая. И даже огромная.
- В самом деле?
- Будто сами не видите. Пушкин все это без всякой злости описывает. Не то что Гончаров. И без насмешки. Если хотите, даже с любовью.
- Ты прав, - согласился я. - У Пушкина в изображении этой картины гораздо больше добродушия, чем у Гончарова. Но это в основном тексте. А в черновике... Взгляни!
Я снова протянул Тугодуму раскрытый том полного собрания сочинений Пушкина. И Тугодум опять послушно прочел отмеченные мною строки:

Они привыкли вместе кушать,
Соседей вместе навещать,
По праздникам обедню слушать,
Всю ночь храпеть, а днем зевать...

- Ну как? Что ты теперь скажешь? - спросил я.
- Да, - вынужден был признать Тугодум. - Это уж настоящая Обломовка.
- Вот именно! - подтвердил я. - В самом, что называется, неприкрашенном виде.
- И все-таки я не понимаю, - упрямо наморщил лоб Тугодум. - Что вы хотели всем этим вашим розыгрышем доказать?
- Тем, что нарочно перепутал сны?
- Ну да... Я, конечно, понимаю; вы хотели показать, как похожа была жизнь родителей Татьяны на жизнь родителей Обломова. И это, спорить не буду, вам удалось. Но какой смысл в этом сходстве? И уж совсем непонятно, какой смысл в сходстве матери Тани с госпожой Простаковой? За чем оно понадобилось Пушкину, это сходство?
- Пушкин был верен натуре, - ответил я. - Он рисовал то, что видели его глаза.
Однако этот мой ответ Тугодума не удовлетворил.
- Это-то я понимаю, - протянул он. - Но ведь я совсем про другое вас спрашиваю. Сон Обломова, я думаю, понадобился Гончарову, чтобы показать нам детство Ильи Ильича. Чтобы ясно было, откуда он взялся, этот тип, почему он вырос именно таким. То же и с Митрофанушкой... А Татьяна!.. Она же совсем другая! Тут только удивляться можно, что в такой вот Обломовке и вдруг этакое чудо выросло...
- Это ты очень тонко подметил, - признался я. - Вот именно: только удивляться можно. И не исключено, что Пушкин как раз для того-то и описал так натурально всю обстановку Татьяниного детства, ее родителей, ее среду, чтобы как можно резче оттенить необыкновенность Татьяны! Вспомни!
Я прочел:

Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива,
Она в семье своей родной
Казалась девочкой чужой.

- Так я же и говорю! - обрадовался Тугодум. - Даже непонятно, откуда она там такая взялась. Знаете, какая мысль мне сейчас в голову пришла? - вдруг спросил он.
- Ну, ну? - подбодрил его я.
- Может быть, Пушкин потому и подправил свое описание семьи Лариных в сравнении с черновыми вариантами, чтобы появление Татьяны в этом медвежьем углу, в этом стоячем болоте, не казалось таким уж чудом.
- Чтобы ее своеобразие, ее особенность не казались такими уж неправдоподобными? - уточнил я.
- Вот-вот!
- Ну что ж, - согласился я. - В этом есть известный резон. И тем не менее Пушкин все-таки считает нужным несколько раз подчеркнуть, что Татьяна с самого раннего детства резко отличалась и от сестры, и от подруг...
Тут мне даже и не пришлось напоминать Тугодуму эти пушкинские строки. Он сам их вспомнил и процитировал:

Она ласкаться не умела
К отцу и матери своей;
Дитя сама, в толпе детей
Играть и прыгать не хотела
И часто целый день одна
Сидела молча у окна.

- Ну, а кроме того, - сказал Тугодум, - какой бы там ни был, как вы говорите, медвежий угол, но книги-то там у них были! Я точно помню, что Татьяна с детства любила читать... Там, кажется, у Пушкина даже прямо сказано, какие книги ей особенно нравились.
- Верно, - подтвердил я. И прочел:

Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли все.
Она влюблялася в обманы
И Ричардсона, и Руссо.

- Вот видите! - обрадовался Тугодум. - Шутка сказать! Руссо!.. Начитанная, культурная, образованная девушка. Вот поэтому-то я и говорил, что нет ничего удивительного в том, что она так легко вошла в свою новую роль.
- Иными словами, тебя ничуть не поражает, что Татьяна, выросшая в глуши сельского уединения, эта, как говорит Пушкин, "лесная лань", вдруг, словно по мановению волшебного жезла, превратилась в великолепную светскую даму?
- Ничуть! - подтвердил Тугодум. - Я даже не понимаю, почему это вас так поражает.
- На этот вопрос я не могу ответить тебе коротко. Если это тебя и впрямь интересует, придется нам провести еще одно небольшое расследование. А пока вот тебе задание: перечитай внимательно соответствующие главы "Евгения Онегина". Чем лучше мы с тобой подготовимся к предстоящему расследованию, тем вернее достигнем цели.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:44 | Сообщение # 26
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
НОВОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ,
в ходе которого
ЗАГОРЕЦКИЙ И МОЛЧАЛИН
СУДАЧАТ О ТАТЬЯНЕ ЛАРИНОЙ


- Ну как? - обратился я к Тугодуму. - Выполнил мое задание?
- Выполнил, - хмуро ответил Тугодум.
- И все еще держишься своего прежнего мнения?
Тугодум потупился. Мой вопрос его явно смутил.
- Ну, что же ты? - подбодрил его я. - Если ты переменил свое мнение, так и скажи. Ничего стыдного в этом нет. Лев Николаевич Толстой заметил однажды, что вовсе не стыдно менять свои убеждения. Напротив, - сказал он, - стыдно их не менять.
- Это вы серьезно? - удивился Тугодум.
- Совершенно серьезно.
- Ну что ж, - вздохнул он. - Тогда скажу. Перечитал я внимательно, как вы сказали, седьмую и восьмую главу "Онегина". И пришел к выводу, что Пушкин... как бы это сказать...
- Ну, ну? Смелее! - снова подбодрил его я. - Ошибся, что ли?
- Во всяком случае, чего-то он тут недодумал.
- Значит, ты согласился с тем, что неправдоподобно быстро у него Татьяна из скромной провинциальной барышни превратилась в знатную даму, сразу затмившую всех своей красотой?
- Ну, красота - это еще туда-сюда, - сказал Тугодум. - Красота, она, как говорится, от Бога. Но то-то и дело, что Татьяна вовсе даже и не красотой всех поражает. Погодите, я вам сейчас прочту...
Раскрыв томик "Онегина", Тугодум прочел:

Никто б не мог ее прекрасной
Назвать...

Многозначительно подняв кверху указательный палец, он спросил:
- Слышите?!. И несмотря на это...
Уткнувшись в книгу, он продолжал читать:

К ней дамы придвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей;
Девицы проходили тише
Пред ней по зале...

- Ну, и так далее, - сказал Тугодум, захлопнув книгу. - Вы чувствуете? Как будто королева вошла!
- И это теперь тебе кажется неправдоподобным? - уточнил я.
- Ну да! Прямо как превращение Золушки в принцессу. Но то - сказка. А "Евгений Онегин" это ведь не сказка!
- Да уж, конечно, - подтвердил я.
- Издеваетесь? - поднял на меня глаза Тугодум.
- И не думаю. Ты совершенно прав. "Евгений Онегин" действительно не сказка, а роман. Хоть и в стихах. А в романе такое внезапное преображение героини должно быть как-то подготовлено. Во всяком случае, мотивировано, объяснено.
- А у Пушкина оно, выходит, не мотивировано! Вы правда так считаете? - спросил Тугодум.
- Прежде чем ответить на этот твой вопрос, - сказал я, - давай-ка сперва припомним, какое впечатление произвела Татьяна в свете, когда матушка привезла ее из сельской глуши в столицу. У тебя получается, что она чуть ли не сразу поразила всех своей внешностью. Чуть ли не при первом же ее появлении на нее сразу обратились все взоры...
- А разве это не так? - обиженно вскинулся Тугодум.
- По-моему, это было не совсем так. Впрочем, может быть, я ошибаюсь. Давай проверим. Ты помнишь, каков был первый ее выход в свет? Куда они отправились?
- Кажется, в театр, - неуверенно сказал Тугодум.
- Ну, положим, не сразу в театр. Сперва Татьяну возили по родственным обедам, чтобы, как говорит Пушкин, "представить бабушкам и дедам ее рассеянную лень". Но потом дело действительно дошло и до театра. Так что, если ты хочешь, чтобы мы начали с театра, - изволь!

И в тот же миг мы с Тугодумом очутились в шумной театральной толпе, среди разодетых декольтированных дам и сверкающих белыми фрачными манишками мужчин.
- Какие люстры! - восторженно вымолвил Тугодум.
- Ты восторгаешься так, словно никогда не бывал в театре.
- Да нет, - смутился Тугодум. - Просто я не думал, что без электричества, при одних только свечах можно добиться такого потрясающего освещения.
- Как видишь... А-а, вот и они!
- Кто? - спросил Тугодум, ослепленный великолепными люстрами и успевший, как видно, уже забыть о цели нашего приезда в оперу.
- Татьяна со своей маменькой, с тетушкой, княжной Еленой, да с кузинами, - ответил я. - Вон, справа, в четвертой ложе.
- Верно! - обрадовался Тугодум. - Так мы сейчас к ним?
- Нет, мы пройдем в четвертую ложу слева. Чтобы лучше видеть Татьяну, нам лучше занять место прямо напротив нее. А кроме того, там, в четвертой ложе слева, если не ошибаюсь, сидят люди, хорошо нам знакомые.
- Кто такие?
- Я думал, ты их сразу узнаешь. Это же Антон Антоныч Загорецкий! Помнишь такого? А с ним Молчалин.
- Смотрите-ка! - удивился Тугодум. - И в самом деле Молчалин!
- А почему это тебя удивило?
- Да ведь он такой тихоня. Всегда тише воды, ниже травы. А тут... Вы только поглядите на него!
- Ну, это как раз понятно, - улыбнулся я. - Здесь ведь нет ни Фамусова, ни Софьи, ни Хлестовой... Он здесь в компании сверстников, таких же молодых людей, как он сам. Лебезить особенно не перед кем. Вот он и держится не так, как обычно. Не вполне по-молчалински. Улыбается, острит... Совсем как Онегин в свои юные годы - "двойной лорнет скосясь наводит на ложи незнакомых дам".
- Точно! - обрадовался Тугодум. - Вон он как раз и навел его на ту ложу, где сидит Татьяна.
- Прекрасно! - сказал я - Это нам с тобой очень кстати. Давай-ка послушаем, как они с Загорецким будут судачить на ее счет.
Войдя в ложу, где сидели Молчалин и Загорецкий, мы с Тугодумом скромно пристроились на креслах, расположенных за их спинами. Молчалин же и Загорецкий, нимало не смущаясь присутствием посторонних людей, довольно громко перемывали косточки бедной Татьяне.
Первую скрипку в этом диалоге двух сплетников играл Загорецкий. Молчалин же сперва только подыгрывал.

Загорецкий
Кто это с правой стороны
В четвертой ложе?

Молчалин
Незнакомка.

Загорецкий
Вы оценить ее должны
Обычно судите вы тонко
И очень метко.

Молчалин
Недурна.

Загорецкий
По мне, так несколько бледна.
Вы не находите?

Молчалин
Конечно.

Загорецкий
И сложена не безупречно.
Но отчего умолкли вы?
Зачем так скоро замолчали?
Ужель боитесь суетной молвы?
Молю вас, продолжайте дале!
Я мненье ваше знать хочу.

Молчалин
Уж лучше я, пожалуй, промолчу...
А впрочем, для чего таиться?
Извольте, так и быть, я правду вам скажу
Унылые вот эдакие лица
Отвратными я нахожу.
По мне уж лучше уксус и горчица...
Вы правы: словно смерть она бледна,
Как ночь безлунная печальна,
И, верно уж, как льдышка холодна...

Загорецкий
К тому же так провинциальна!

Молчалин
Банальна и ненатуральна!
Пряма как палка, словно жердь худа.
В ней женственности нету и следа!
Да и одета как-то странно, -
Претенциозно и жеманно...
К тому ж...

Загорецкий
Довольно, друг мой! Тсс! Молчок!
Я и не знал, что вы так с Чацким стали схожи.
Одно могу сказать: избави, Боже,
Попасться к вам на язычок!

- Вот подлец! - сказал Тугодум, когда мы с ним остались одни.
- Ты это про кого? - невинно спросил я.
- Ну, конечно, про Загорецкого!.. Хорош гусь! Сам же подбил Молчалина на этот разговор, а потом ему еще и мораль стал читать!
- Как это - подбил? - спросил я.
- Неужели вы ничего не поняли? - кипятился Тугодум. - Да ведь если бы Загорецкий не стал его подначивать, Молчалин, может быть, совсем и не так о Татьяне отозвался бы.
- Ты думаешь, он был не вполне искренен?
- Да вы что! - возмутился Тугодум. - "Не вполне искренен", - передразнил он меня. - Когда это Молчалин был искренен! Неужели вы не поняли, что все это было сплошное лицемерие? Нет, уж если вы хотели узнать, какое впечатление произвела Татьяна, когда первый раз появилась в театре, вам надо было кого угодно послушать, но только не Молчалина!
- Ну, нет, - возразил я. - Как раз в этом случае у меня нет никаких оснований сожалеть, что я остановил свой выбор именно на Молчалине. То, что он сейчас говорил о Татьяне, в общем-то, довольно точно совпадает с тем, что сказано по этому поводу у Пушкина.
- Не может быть! - возмутился Тугодум.
- Представь себе, - сказал я. - Позволь, я напомню тебе соответствующие пушкинские строки.
Взяв со стола томик "Онегина", я быстро отыскал нужное место:

Ее находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем очень недурной.

- Это сказано о барышнях, московских сверстницах Татьяны, - пояснил я. - А вот что Пушкин говорит о том, как реагировали на ее появление в свете московские франты, представители так называемой золотой молодежи.
Перелистнув страницу, я прочел:

Архивны юноши толпою
На Таню чопорно глядят
И про нее между собою
Неблагосклонно говорят.

- Значит, сперва Татьяна им не понравилась? - сказал Тугодум.
- Во всяком случае, она не показалась им особенно привлекательной.
- Так, может, как раз в этом и состоит ошибка Пушкина? - предположил Тугодум. - Может быть, если бы она сразу поразила их своей красотой...
- Ты думаешь, в этом случае ее последующее появление в облике знатной дамы выглядело бы более правдоподобно? - спросил я.
- Ну конечно! - обрадовался Тугодум.
- Что ж, - сказал я. - Это мы с тобой легко можем проверить. Давай вернемся туда и сами расспросим Молчалина. Поскольку ты высказал предположение, что его суждения о Татьяне были спровоцированы Загорецким, на этот раз мы постараемся побеседовать с ним без лишних свидетелей.

И вот мы с Тугодумом снова в той же ложе. На сей раз здесь один Молчалин: Загорецкий куда-то пропал.
- Здравствуйте, любезнейший Алексей Степанович, церемонно обратился я к Молчалину. - Однажды мы с вами уже встречались. Быть может, эта мимолетная встреча и не отложилась в вашей памяти...
Молчалин возмутился:
- Как можно-с! Вас забыть? Готов я по пятам
Из вас за каждым следовать - за тем иль этим.
Ведь сплошь и рядом так случается, что там
Мы покровительство находим, где не метим.
- Ну, на наше-то покровительство пусть не рассчитывает, - неприязненно пробурчал Тугодум. - Не дождется.
- Прошу тебя, - шепнул я ему, - не показывай ему своих чувств. Иначе из нашей затеи ничего не выйдет.
Сделав это предостережение, я вновь любезно обратился к Молчалину:
- Мне и моему юному другу хотелось бы, чтобы вы высказали свое откровенное и нелицеприятное мнение о юной девице, сидящей в четвертой ложе справа. Прямо напротив вас,
Молчалин отвечал на этот вопрос по-молчалински:
- Ах, что вы! Мне не должно сметь
Свое суждение иметь.
- Полноте, Алексей Степанович, - улыбнулся я. - Мы прекрасно знаем, что в иных случаях вы очень даже позволяете себе иметь свои собственные суждения. И разбитную горничную Лизу решительно предпочитаете чопорной и благовоспитанной Софье.
От этого разоблачения Молчалин пришел в ужас:
- Тс-с! Умоляю, сударь, тише!
Коль Загорецкий нас услышит,
Вмиг по гостиным разнесет.
Ничто тогда меня уж не спасет!
- Не бойтесь, он не услышит, - успокоил его я. - Я принял на этот счет свои меры. А мы вас не выдадим. Разумеется, при условии, что вы будете с нами вполне откровенны. Итак? Как показалась вам эта милая барышня?
Успокоенный моим обещание не выдавать его, Молчалин оставил свой подобострастный тон и заговорил более свободно.

Молчалин
Откроюсь вам: едва ее заметил:
Едва лишь взор ее невольно взглядом встретил,
Как что-то дрогнуло тотчас в душе моей.

Тугодум
Вы говорите правду?

Молчалин
Ей-же-ей!
А для чего, скажите, мне таиться?
Как на духу всю правду вам скажу.
Такие томные, задумчивые лица
Прелестными я нахожу.
Заметьте, как тонка она!
Как упоительно печальна!

Я
Быть может, несколько бледна?

Молчалин
Ах нет! Напротив: идеальна!
И держится так натурально.
А лик ее пленительный исторг
Из сердца моего столь пламенный восторг,
Что я элегией едва не разразился...

Тугодум
Вот как? Я и не знал, что вы поэт.

Молчалин
Свои законы нам диктует свет.
Пришлось, и рифмовать я научился.

Я
Таланты ваши делают вам честь.
Но коль уж речь зашла о мненье света,
Вас не страшит, что ваш восторг сочтут за лесть?

Молчалин
Ах, злые языки страшнее пистолета!
Идти противу всех опасно и грешно.
Нет, сударь, коль уж я ее восславил,
Коль свой лорнет на ложу к ней направил,
Так, значит, я со светом заодно!

- Ну, что ты теперь скажешь? - спросил я у Тугодума, когда мы с ним снова остались одни. - Такой вариант тебе больше нравится?
- Нет, конечно, - не задумываясь, ответил Тугодум. - Он так же неправдоподобен, как и тот. Я и тогда не поверил ни одному слову Молчалина, а теперь-то уж и подавно.
- Почему же это теперь и подавно? - удивился я. - Ведь Молчалин как был, так и остался Молчалиным. Выходит, дело не в нем?
- Выходит, не в нем, - согласился Тугодум.
- Вот то-то и оно, - сказал я. - Нет, брат, вся штука в том, что привезенная "из глуши степей" в столицу, Татьяна едва ли могла вызвать всеобщий восторг. Поэтому-то Пушкин и отверг этот вариант. Сразу от него отказался.
- Погодите! - удивился Тугодум. - А разве у Пушкина такой вариант был? Я был уверен, что это вы сами только что сочинили.
- Нет-нет, что ты! Сочинил его не кто иной, как сам Пушкин. Вот, взгляни, как он сперва описал первое появление Татьяны в московском свете.
Взяв томик "Онегина", я нашел нужное место и протянул его Тугодуму. Тот прочел:

Архивны юноши толпою
На Таню издали глядят,
О милой деве меж собою
Они с восторгом говорят.
Московских дам поэт печальный
Ее находит идеальной
И, прислонившись у дверей,
Элегию готовит ей...

- Вот оно что! - протянул Тугодум. - Теперь понятно, почему это вдруг Молчалина на сочинение элегий потянуло.
- Ну конечно, - живо откликнулся я. - Молчалин и на этот раз был верен себе. Как и во всех других случаях, в разговоре с нами он высказал не свое личное, а всеобщее мнение. Мнение света.
- Я понял! - обрадовался Тугодум. - Сперва я, честно скажу, очень удивился, что вы именно Молчалина выбрали на роль судьи. А теперь понял: Молчалин потому-то как раз вам и понадобился, что он всегда повторяет то, что говорят все. Верно?
- Ты прав, - кивнул я. - Отчасти я остановил свой выбор на нем именно поэтому. Но только отчасти.
- Значит, была еще и другая причина?
- Была. И довольно важная. Ведь Молчалин - как раз один из тех, кого Пушкин называет "архивными юношами". Ты разве не помнишь, как Молчалин говорит о себе Чацкому:

По мере я трудов и сил
С тех пор, как числюсь по Архивам,
Три награжденья получил.

- Припоминаю, - сказал Тугодум. - Но я, по правде говоря, никогда не придавал этим строчкам никакого значения. Не все ли равно, где он там числился? А с другой стороны, где еще такому человеку числиться, как не в каких-нибудь там тухлых архивах...
- О нет, брат! Строчки эти весьма многозначительны. Они несут весьма важную информацию. Видишь ли, какая штука: лет за двадцать до описываемых Пушкиным и Грибоедовым времен русский император Павел Первый отменил все привилегии, связанные с несением военной службы. И тогда дворяне, в том числе и самые родовитые, стали гораздо охотнее поступать на штатские должности. Желающих служить по штатским ведомствам оказалось так много, что Павел запретил принимать туда дворян, сделав исключение лишь для ведомства Иностранных дел и Московских архивов. Поэтому служба в Архивах стала считаться весьма почетной. Состоять в "архивных юношах" для молодого человека того времени значило принадлежать к "золотой молодежи", быть принятым в лучших домах. Сообщая Чацкому, что он "числится по Архивам", Молчалин дает ему понять, что он сильно преуспел, сделал поистине блестящую карьеру.
Тугодум не мог прийти в себя от удивления.
- Вот уж не думал, - сказал он, - что Молчалина можно причислить к "золотой молодежи". У меня было совсем другое представление... Роль его всегда казалась мне какой то жалкой... Особенно в сравнении с Чацким... А выходит...
- О, Молчали вообще не так прост, как кажется. Я думаю, мы с тобой еще вернемся к его особе. Но прежде давай все-таки закончим наше расследование о пушкинской Татьяне. Итак, мы выяснили, что сперва Пушкин изобразил появление Татьяны в светских гостиных Москвы как полный ее триумф.
- А в театре? - напомнил педантичный Тугодум.
- И в театре тоже. Вот, взгляни!
Перелистав томик "Онегина", я нашел нужное место:

И обратились на нее
И дам ревнивые лорнеты,
И трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.

- Ишь ты! - не удержался от восклицания Тугодум.
- Однако потом, - продолжал я, - Пушкин решил отказаться от этого варианта и заменил его другим.
- Как - другим?
- А вот так. Прямо противоположным. Взгляни!
И я вновь раскрыл перед ним томик "Онегина":

Не обратились на нее
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.

- Поворот на сто восемьдесят градусов, - ухмыльнулся Тугодум.
- Вот именно, - кивнул я. - Пушкин почувствовал, что тут - фальшь. Только что приехавшая из глуши в столицу, Татьяна едва ли могла сразу вызвать такое всеобщее внимание, такой всеобщий восторг. Это было бы неправдоподобно.
- А так ли уж важно это мелочное правдоподобие? - задумался Тугодум.
- К мелочному правдоподобию Пушкин как раз не очень-то стремился, - сказал я. - То есть стремился, конечно, но забота о нем отходила всякий раз на второй план, отступала перед более важными соображениями. Взять хотя бы вот эту некоторую неправдоподобность внезапного превращения Татьяны в знатную даму. Ведь первоначально Пушкин предполагал, что у него в "Евгении Онегине" будет не восемь, а десять глав. Между седьмой главой, где Татьяна появляется в Москве в облике провинциальной барышни, и нынешней восьмой, где она является перед читателем уже знатной дамой, по его замыслу должна была быть еще одна целая глава.
- Почему же тогда он ее не написал?
- В том-то и дело, что написал. Но в последний момент, перед тем, как отдать свой роман в печать, он решил эту главу из него исключить.
- И так потом и не включил?
- Включил в виде приложения к роману. И не полностью, а в отрывках. С тех пор она так и печатается во всех изданиях пушкинского романа под названием "Отрывки из путешествия Онегина".
- А-а, помню! - сказал Тугодум. - Когда я читал "Онегина", то очень жалел, что из этой главы напечатаны только отрывки. Но я думал, что Пушкин ее просто не дописал.
- Да нет, дописал. Но целиком ее печатать не стал. Однако вернемся к нашей теме. В маленьком предисловии, предпосланном этим "Отрывкам из путешествия Онегина", Пушкин привел отзыв своего друга поэта Катенина. Тот считал, что Пушкин напрасно исключил эту главу из романа. Вот, прочти-ка!
Я протянул Тугодуму томик "Онегина", придерживая пальцем отмеченное место.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:48 | Сообщение # 27
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
А. С. ПУШКИН. ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ
К "ОТРЫВКАМ ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ОНЕГИНА"


Катенин, коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком, заметил нам, что сие исключение, может быть, и выгодное для читателей, вредит однако ж плану целого сочинения; ибо через то переход Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необьясненным. Замечание, обличающее опытного художника. Автор сам чувствовал справедливость оного, но решился выпустить эту главу по причинам, важным для него, а не для публики.


- Какие же это у него были такие особые причины? - загорелся любопытством Тугодум. - Вы знаете?
- Знаю, конечно, - улыбнулся я. - Но речь не об этом. Мы ведь говорили с тобой о том, так ли уж важно было для Пушкина вот это самое, как ты изволил выразиться, мелочное правдоподобие. Как видишь, он не всегда о нем заботился.
- Но все-таки заботился?
- Да, конечно. Чтобы не было фальши. Главным для него было, чтобы Татьяна вела себя в соответствии со своим характером. Чтобы читатель верил в достоверность ее поведения, каждого ее поступка. И в особенности, конечно, чтобы он поверил в оправданность, я бы даже сказал, в глубокую внутреннюю необходимость самого важного поступка всей ее жизни.
- Это что она за генерала вышла, что ли?
- Не то, что за генерала вышла, а то, что сказала Онегину при последнем их свидании:

Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить...
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.

- А я, если хотите знать, - сказал Тугодум, - вовсе не считаю, что этот ее поступок был уж такой замечательный. Если она любит Онегина, значит, мужа не любит. Верно? А остается с ним, с нелюбимым. Во имя чего, спрашивается? Я знаю, вы сейчас начнете меня ругать, доказывать, что самого главного в Татьяне, всего величия ее души я так и не понял...
- Даже и не подумаю, - сказал я. - Твоя точка зрения не хуже всякой другой. Тем более что ты тут не одинок. Мало того: высказав такое суждение, ты оказался в очень не дурной компании.
- Да? - удивился Тугодум. - А кто еще это высказал?
- Ну вот, например, прочти, что писал об этом поступке пушкинской Татьяны Виссарион Григорьевич Белинский.

В. Г. БЕЛИНСКИЙ. "СОЧИНЕНИЯ АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА".
СТАТЬЯ ДЕВЯТАЯ


Татьяна не любит света и за счастие почла бы навсегда оставить его для деревни; но пока она в свете - его мнение всегда будет ее идолом и страх его суда всегда будет ее добродетелью... Но я другому отдана, - именно отдана, а не отдалась! Вечная верность - кому и в чем? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовью, в высшей степени безнравственны... Но у нас как-то все это клеится вместе: поэзия - и жизнь, любовь - и брак по расчету, жизнь сердцем - и строгое исполнение внешних обязанностей, внутренне ежечасно нарушаемых... Жизнь женщины по преимуществу сосредоточена в жизни сердца; любить - значит для нее жить; а жертвовать - значит любить. Для этой роли создала природа Татьяну; но общество пересоздало ее... Татьяна невольно напоминала нам Веру в "Герое нашего времени", женщину, слабую по чувству, всегда уступающую ему, и прекрасную, высокую в своей слабости... Татьяна выше ее по своей натуре и по характеру... И, несмотря на то, Вера - больше женщина... но зато и больше исключение, тогда как Татьяна - тип русской женщины.


- Ничего не понимаю! - сказал Тугодум, прочитав этот отрывок. - Так хвалит он ее или ругает?
- Разве не ясно? - спросил я.
- Конечно, не ясно. Вера вроде, на его взгляд, поступила правильнее, чем Татьяна. И в то же время Татьяна выше ее по натуре и по характеру. Как это понять?
- Да очень просто. Татьяна не такая слабая женщина, как Вера. Это Белинский признает. Она умеет совладать со своим чувством, принести его в жертву долгу. Но Белинскому это совсем не нравится. Больше того: это его просто в ярость приводит: "Отдана!" - негодует он. - "Что это значит - отдана?.. Что она - вещь, что ли?" Его возмущает в Татьяне то, что она считается не с чувством своим, а с мнением света, перед которым она трепещет. Кстати, в жизни самого Белинского из-за этого чуть было не разразилась такая же драма.
- Из-за чего - из-за этого? Из-за Татьяны, что ли?
- Ну, не совсем из-за Татьяны, но и из-за Татьяны то же. Он чуть было не рассорился смертельно со своей невестой.
- Да? - заинтересовался Тугодум. - Из-за чего?
- Невеста Виссариона Григорьевича, Марья Васильевна Орлова, хотела, чтобы все у них было, "как у людей", чтобы были соблюдены все обычаи, все полагающиеся в подобном случае обряды, родственные и всякие иные церемонии.
- А ему что, жалко было их соблюсти?
- Не жалко. Но ему это было не под силу. Он был замотан до предела, связан делами, обязательствами. Да и денег не хватало. И он умолял ее поступиться хоть некоторыми из необходимых церемоний. А она - ни в какую! И это привело его просто в неистовство...
- Ну да, - улыбнулся Тугодум. - Не зря же его звали "неистовый Виссарион"...
- Вот-вот!.. Он не только в статьях своих, он и в жизни был неистовый. Дело чуть не дошло до самого настоящего разрыва.
- А откуда, - спросил Тугодум, - вы все это знаете?
- Сохранилась их переписка. Белинский обрушил на бедную девушку неиссякаемый поток упреков, клятв, уверений, разочарований, доводов, идей... Это прямо целый роман в письмах.
- Вот интересно было бы почитать!
- Это не трудно. Они напечатаны в двенадцатом томе академического собрания его сочинений. Захочешь, прочтешь их все. Но пока я хочу, чтобы ты прочел хоть одно из этих писем, впрямую относящееся к нашей теме.
Достав с полки 12-й том полного собрания сочинений Белинского, я открыл его на заранее заложенной странице и протянул Тугодуму.

ИЗ ПИСЬМА В. Г. БЕЛИНСКОГО М. Ф. ОРЛОВОЙ.
4 ОКТЯБРЯ 1843 ГОДА


... Недостает только встречи нас с хлебом и солью (впрочем, это-то, вероятно, будет), да еще того, чтобы члены честнова компанства (т. е. гости), прихлебывая вино, говорили бы: "Горько!" - а мы бы с Вами целовались в их удовольствие; да еще недостает некоторых обрядов, которые бывают на Руси уже на другой день и о которых я, конечно, Вам не буду говорить. Вы, может быть, скажете мне: "Что же за любовь Ваша ко мне, если она не может выдержать вот такого опыта и если Вы для меня не хотите подвергнуться, конечно, неприятным, но и необходимым условиям?" Прекрасно, но если бы на Руси было такое обыкновение, что желающий жениться непременно должен быть всенародно высечен трижды, сперва у порога своего дома, потом на полпути, и наконец у входа в храм Божий, - неужели Вы и тогда сказали бы, что мое чувство к Вам слабо, если не может выдержать такого испытания? Вы скажете, что я выражаюсь, во-первых, слишком энергически (извините: я люблю называть вещи настоящими их именами, а китаизм не считаю деликатностью), а во вторых, по моему обыкновению утрирую вещи и то, что я сказал, далеко не то, чему я должен подвергнуться. Вот это-то и есть самый печальный и грустный пункт нашего вопроса. Я глубоко чувствую позор подчинения законам подлой, бессмысленной и презираемой мною толпы; Вы тоже глубоко чувствуете это; но я считаю за трусость, за подлость, за грех перед Богом подчиняться им из боязни толков; а Вы считаете это за необходимость. Вопреки первой заповеди Вы сотворили себе кумира, и из чего же? - из презираемых Вами мнений презираемой Вами толпы! Вы чувствуете одно, веруете одному, а делаете другое. А это и не великодушно и не благородно. Это значит молиться Богу своему втайне, а въявь приносить жертвы идолам. Это страшный грех. О, я понимаю теперь, почему Вы так заступаетесь за Татьяну Пушкина и почему меня это всегда так бесило и опечаливало, что я не мог говорить с Вами порядком и толковать об этом предмете.


- Ну, как? - спросил я, когда Тугодум дочитал этот отрывок до конца. - Теперь, я надеюсь, точка зрения Белинского тебе ясна?
- Вполне, - кивнул он.
- И ты, насколько я понимаю, полностью с ним согласен?
- В общем, да. Ну, кое в чем он, может, преувеличивал. Просто темперамент такой. Но это скорее... как бы сказать...
- Эмоции?
- Вот-вот! Именно эмоции... А по существу он, конечно, прав. Я даже не представляю себе, какая тут может быть другая точка зрения.
- Другая, противоположная точка зрения тоже имела огромный успех, - сказал я. - Она была высказана Федором Михайловичем Достоевским в его знаменитой Пушкинской речи, которая тебе, конечно, известна.
- В общем, да, - замялся Тугодум. - Но я, честно говоря, очень смутно помню, про что он там говорил. Напомните мне, пожалуйста.
- Изволь!
Я снял с полки том Достоевского, открыл его на заранее заложенной странице и протянул Тугодуму.

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. ИЗ РЕЧИ О ПУШКИНЕ,
ПРОИЗНЕСЕННОЙ 8 ИЮНЯ 1880 ГОДА

...Кто сказал, что светская, придворная жизнь тлетворно коснулась ее души, и что именно сан светской дамы и новые светские понятия были отчасти причиной отказа ее Онегину? Нет, это не так было. Нет, это та даже Таня, та же прежняя деревенская Таня! Она не испорчена, она, напротив, удручена этой пышною петербургской жизнью, надломлена и страдает; она ненавидит свой сан светской дамы, и кто судит о ней иначе, тот совсем не понимает того, что хотел сказать Пушкин. И вот она твердо говорит Онегину:

Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.

Высказала она это именно как русская женщина, и в этом ее апофеоза... О, я ни слова не скажу про ее религиозные убеждения, про взгляд на таинство брака - нет, этого я не коснусь. Но что же: потому ли она отказалась идти за ним, несмотря на то, что сама же сказала ему: "я вас люблю", потому ли, что она, "как русская женщина" (а не южная, или не французская какая-нибудь), не способна на смелый шаг, не в силах порвать свои путы, не в силах пожертвовать обаянием почестей, богатства, светского своего значения, условиям добродетели? Нет, русская женщина смела. Русская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она доказала это. Но она "другому отдана, и будет век ему верна". Кому же, чему верна? Каким обязанностям? Этому-то старику генералу, которого она не может же любить, потому что любит Онегина, и за которого вышла потому только, что ее "с слезами заклинаний молила мать", а в обиженной израненной душе ее было тогда лишь отчаяние и никакой надежды, никакого просвета? Да, верна этому генералу, ее мужу, честному человеку, ее любящему, ее уважающему и ею гордящемуся. Пусть ее "молила мать", но ведь она, а не кто другая, дала согласие, она ведь, она сама поклялась ему быть честною женою его. Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он ее муж, и измена ее покроет его позором, стыдом, и убьет его. А разве может человек основать свое счастье на несчастьи другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а высшей гармонии духа. Чем успокоить дух, если назади стоит несчастный, безжалостный, бесчеловечный поступок? Ей бежать из-за того только, что тут мое счастье? Но какое же может быть счастье, если оно основано на чужом несчастьи?.. Скажите, могла ли решить иначе Татьяна, с ее высокою душой, с ее сердцем, столько пострадавшим? Нет: чисто русская душа решает вот как: "пусть, пусть я одна лишусь счастья, пусть мое несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого старика, пусть, наконец, никто и никогда, а этот старик тоже, не узнают моей жертвы и не оценят ее, но я не хочу быть счастливой, загубив другого!"


- Ну? Что скажешь? - спросил я Тугодума, когда он дочитал этот отрывок до конца. - По-прежнему согласен с Белинским? Или, может быть, Достоевский тебя переубедил?
- Странное дело! - ответил Тугодум. - Читаю Белинского - согласен с Белинским. Прямо, думаю, мои мысли... И то же - с Достоевским. Читаю - и соглашаюсь, до того убедительно он все это высказал...
- Ну, в этом-то как раз ничего удивительного нет, - сказал я. - И Белинский, и Достоевский - каждый из них высказал свою точку зрения с такой мощью, с такой покоряющей силой, что невольно поддаешься их убежденности. Но главное, конечно, не это.
- А что же, по-вашему, главное?
- Ну, во-первых, обрати внимание: и Белинский, и Достоевский говорят о поступке Татьяны так, словно речь идет о поведении реального, живого человека. Ни тот ни другой не сомневаются, что она могла поступить только так, как поступила. И не иначе.
- Да, - согласился Тугодум. - Это верно.
- А во-вторых, какая-то правда есть и в том, что говорит Белинский, и в том, что утверждает Достоевский. Каждый из них что-то понял в Татьяне, каждый почувствовал, открыл и выявил какую-то важную сторону ее души.
- Постойте, - наморщил лоб Тугодум - То, что Татьяна - это как бы живой человек, это верно. И это, конечно, заслуга Пушкина. Но ведь вы же сами говорили, что в художественном образе писатель выражает какую-то мысль? Верно?
- Да, конечно, - согласился я.
- Так какую же все-таки мысль выразил Пушкин образом своей Татьяны? Белинский говорит одно, Достоевский - другое, прямо противоположное. И вы доказываете, что оба они в чем-то правы. А ведь это не кто-нибудь! Это - Пушкин! Уж он-то, я думаю, умел выражать свои мысли в образах?
- Если я тебя правильно понял, - сказал я, - ты хочешь сказать, что в этом проявилась некоторая... ну, что ли, уязвимость пушкинской Татьяны?
- Вот-вот! - обрадовался Тугодум. - Именно уязвимость. Если искусство, как вы говорите, мышление в образах, то я хочу, чтобы мысль автора, которую он выразил в своих образах, была мне совершенно ясна.
- А если она - эта мысль - двоится или даже троится, тогда...
- Тогда это значит, что писатель со своей задачей не справился, - решительно заявил Тугодум.
- Нет, брат, - покачал я головой. - В том-то вся и штука, что художественный образ по самой природе своей многозначен. И в этой многозначности как раз не слабость его, а сила.

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ

Сила художественного образа в его бессмертии.
Все в мире тленно, все умирает, разрушается, стирается с лица земли беспощадным временем. Никто, пожалуй, не сказал об этом с такой пронзительной силой, с какой выразил это в своем коротком, незадолго до смерти написанном стихотворении Гаврила Романович Державин.

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы!

Стихотворение это исполнено глубочайшей горечи: ни что не уцелеет перед беспощадным временем, все погибнет, все исчезнет, все в конечном счете будет поглощено "жерлом вечности", раньше или позже канет в "пропасть забвенья". Но все-таки прочнее всего на свете, долговечнее народов, царств и царей, - то, что остается "чрез звуки лиры и трубы", то есть - слово поэта, создание художественного гения. Слово поэта, говорит тот же Державин (повторяя это вслед за Горацием), тверже металлов и выше пирамид. (У Горация: "Превыше пирамид и крепче меди") Эту же мысль - вслед за Горацием и Державиным - высказал в своем "Памятнике" и Александр Сергеевич Пушкин: нерукотворный памятник, создание мозга и души поэта, долговечнее, прочнее всего рукотворного, сделанного руками.
Великие художественные образы, созданные Гомером и Шекспиром, Рабле и Сервантесом, недаром называют вечными спутниками человечества.
Несчастный Эдип и хитроумный Одиссей, Гамлет и Фауст, Дон-Кихот и Санчо Панса ничуть не одряхлели, не состарились, не потускнели за долгие века своего художественного бытия. Не состарились, не потускнели и многие другие художественные образы, удостоившиеся быть причисленными к категории вечных спутников человечества. Но не потонули они в "пропасти забвенья" и не поглощены были "жерлом вечности" не потому, что на протяжении столетий оставались неизменными, а по прямо противоположной причине. Долговечность художественного образа, залог его бессмертия в том, что каждая эпоха прочитывает, понимает, трактует, интерпретирует его заново. Художественный образ не просто переживает века: он постоянно обновляется, открывая каждому последующему поколению какую-то новую грань своего бессмертного облика.
Безумный идальго Дон-Кихот Ламанчский был задуман Сервантесом как пародийная, комическая фигура. Сервантес глумился над обветшавшей, потерявшей все свое былое очарование романтикой рыцарских романов. Именно так и был воспринят Дон-Кихот современниками писателя. Над бедным безумцем, сражавшимся с ветряными мельницами, принявшим постоялый двор за заколдованный замок, а погонщиков мулов за злых волшебников, смеялись как над придурком. Само имя злосчастного рыцаря Печального Образа на долгие годы превратилось в глумливую, издевательскую кличку.
Посмотрите, например, как, с каким смыслом и в каком контексте употреблял это имя, давно уже ставшее нарицательным, Виссарион Григорьевич Белинский:

ИЗ СТАТЬИ В. Г. БЕЛИНСКОГО "ГОРЕ ОТ УМА"

...Что за глубокий человек Чацкий? Это просто крикун, фразер, идеальный шут, на каждом шагу профанирующий все святое, о котором говорит. Неужели войти в общество и начать всех ругать в глаза дураками и скотами - значит быть глубоким человеком? Что бы вы сказали о человеке, который, войдя в кабак, стал бы с одушевлением и жаром оказывать пьяным мужикам, что есть наслаждение выше вина - есть слава, любовь, наука, поэзия, Шиллер и Жан-Поль Рихтер?.. Это новый Дон-Кихот, мальчик на палочке верхом, который воображает, что сидит на лошади...


Вот что такое Дон-Кихот для Белинского: крикун, фразер, шут, мальчик верхом на палочке, воображающий себя всадником.
Статья эта, отрывок из которой я сейчас привел, была написана в 1840 году. А двадцать лет спустя Иван Сергеевич Тургенев прочел публичную лекцию "Гамлет и Дон Кихот", в которой охарактеризовал героя Сервантеса совершенно иначе.

ИЗ РЕЧИ И. С. ТУРГЕНЕВА "ГАМЛЕТ И ДОН-КИХОТ",
ПРОИЗНЕСЕННОЙ 10 ЯНВАРЯ 1860 ГОДА


...Что выражает собою Дон-Кихот? Веру прежде всего; веру в нечто вечное, незыблемое, в истину, одним словом, в истину, находяшуюся вне отдельного человека, но легко ему дающуюся, требующую служения и жертв, но доступную постоянству служения и силе жертвы. Дон-Кихот проникнут весь преданностью к идеалу, для которого он готов подвергаться всевозможным лишениям, жертвовать жизнию; самую жизнь свою он ценит настолько, насколько она может служить средством к воплощению идеала, к водворению истины, справедливости на земле. Нам скажут, что идеал этот почерпнут расстроенным его воображением из фантастического мира рыцарских романов; согласны - и в этом-то состоит комическая сторона Дон-Кихота; но самый идеал остается во всей своей нетронутой чистоте. Жить для себя, заботиться о себе Дон-Кихот почел бы постыдным. Он весь живет (если можно так выразиться) вне себя, для других, для своих братьев, для истребления зла... В нем нет и следа эгоизма, он не заботится о себе, он весь самопожертвование - оцените это слово! - он верит, верит крепко и без оглядки. Оттого он бесстрашен, терпелив, довольствуется самой скудной пищей, самой бедной одеждой: ему не до того. Смиренный сердцем, он духом велик и смел... Чуждый тщеславия, он не сомневается в себе, в своем призвании, даже в своих физических силах; воля его - непреклонная воля. Постоянное стремление к одной и той же цели придает некоторое однообразие его мыслям, односторонность его уму; он знает мало, да ему и не нужно много знать: он знает, в чем его дело, зачем он живет на земле, а это - главное знание... Дон-Кихот энтузиаст, служитель идеи и потому обвеян ее сияньем... Бедный, почти нищий человек, без всяких средств и связей, старый, одинокий, берет на себя исправлять зло и защищать притесненных (совершенно ему чужих) на всем земном шаре. Что нужды, что первая же его попытка освобождения невинности от притеснителя рушится двойной бедою на голову самой невинности... (мы разумеем ту сцену, когда Дон-Кихот избавляет мальчика от побоев его хозяина, который тотчас же после удаления избавителя вдесятеро сильнее наказывает бедняка). Что нужды, что, думая иметь дело с вредными великанами, Дон-Кихот нападает на полезные ветряные мельницы... Комическая оболочка этих образов не должна отводить наши глаза от сокрытого в них смысла. Кто, жертвуя собою, вздумал бы сперва рассчитывать и взвешивать все последствия, всю вероятность пользы своего поступка, тот едва ли способен на самопожертвование... Мы смеемся над Дон-Кихотом... но, милостивые государыни и милостивые государи, кто из нас может, добросовестно вопросив себя, свои прошедшие, свои настоящие убеждения, кто решится утверждать, что он всегда и во всяком случае различит и различал цирюльничий оловянный таз от волшебного золотого шлема?.. Потому нам кажется, что главное дело в искренности и силе самого убеждения, а результат - в руке судеб. Они одни могут показать нам, с призраками ли мы боролись, с действительными ли врагами, и каким оружием покрыли мы наши головы... Наше дело вооружиться и бороться.

Итак, перед нами два взгляда, два прочтения великого романа Сервантеса, два противоположных, взаимоисключающих отношения к образу "святого рыцаря из Ламанча", как восторженно назвал Дон-Кихота Горький.
Само собой, четырехвековая история прочтения, понимания и истолкования образа Дон-Кихота к этим двум полюсам не сводится. Между ними - как цвета спектра располагаются и другие, не столь резкие, не столь контрастные, суждения о рыцаре Печального Образа. Но каждое из них в той или иной степени тяготеет либо к одному, либо к другому полюсу. И все они в конечном счете колеблются между этими двумя полярными взглядами: глумливым, презрительным, насмешливым отрицанием - и почтительным, а иногда даже восторженным, прямо захлебывающимся от восторга славословием.
Столь же полярные, противоположные, взаимоисключающие суждения высказывались и о другом "вечном спутнике человечества", другом великом образе мировой литературы, созданном примерно в то же время, что и герой романа Сервантеса.
Я имею в виду шекспировского Гамлета.
Как и в случае с Дон-Кихотом, приведу только два наброска, два "портрета" принца Датского, разделенные примерно тем же временным промежутком.

ИЗ СТАТЬИ В. Г. БЕЛИНСКОГО "ГАМЛЕТ",
ДРАМА ШЕКСПИРА. МОЧАЛОВ В РОЛИ ГАМЛЕТА


.. Молодой человек, сын великого царя, наследник его престола, увлекаемый жаждою знания, проживает в чуждой и скучной стране, которая ему не чужда и не скучна, потому что только в ней находит он то, чего ищет - жизнь знания, жизнь внутреннюю. Он от природы задумчив и склонен к меланхолии, как все люди, которых жизнь заключается в них самих. Он пылок, как все благородные души: все злое возбуждает в нем энергическое негодование, все доброе делает его счастливым. Его любовь к отцу доходит до обожания, потому что он любит в своем отце не пустую форму без содержания, но то прекрасное и великое, к которому страстна его душа. У него есть друзья, его сопутники к прекрасной цели... Наконец, он любит девушку, и это чувство дает ему и веру в жизнь и блаженство жизнию... И вот наша прекрасная душа, наш задумчивый мечтатель, вдруг получает известие о смерти обожаемого отца. Грусть по нем он почитает священным долгом для всех близких к царственному покойнику, и что же? - он видит, что его мать, эта женщина, которую его отец любил так пламенно, так нежно, что "запрещал небесным ветрам дуть ей в лицо", эта женщина не только не почла своей обязанностью душевного траура по муже, но даже не почла за нужное надеть на себя личины, уважить приличие, и, забыв стыд женщины, супруги, матери, от гроба мужа поспешила к брачному алтарю, и с кем? - с родным братом умершего... Тут Гамлет увидел, что мечты о жизни и самая жизнь совсем не одно и то же, что из двух одно должно быть ложно: и в его глазах ложь осталась за жизнью, а не за его мечтами о жизни. От природы Гамлет человек сильный: его желчная ирония, его мгновенные вспышки, его страстные выходки в разговоре матерью, гордое презрение и нескрываемая ненависть к дяде - все это свидетельствует об энергии и великости души... Мы никогда его не забудем... могучего, торжественного порыва, с каким он воскликнул:

Но я любил ее, как сорок тысяч братьев
Любить не могут!

Бедный Гамлет, душа прекрасная и великая! Ты весь высказался в этом вдохновенном вопле, который вырвался из тебя без твоей воли и прежде, нежели ты об этом подумал... Да, он любил, этот несчастный, меланхолический Гамлет, и любил, как могут любить только глубокие и могущие души... В этом торжественном вопле выразилось все могущество, вся беспредельность лучшего, блаженнейшего из чувств человеческих, этого благоуханного цвета, этой роскошной весны нашей жизни, чувства, которое, без боли и страдания снимая с наших очей тленную оболочку конечности, показывает нам мир просветленным и преображенным и приближает нас к источнику, откуда льется гармоническими волнами света бесконечная жизнь...


Эта статья Белинского была написана (и опубликована) в 1838 году.
Портрет Гамлета, нарисованный великим критиком, не отличался особой оригинальностью. Это был вполне традиционный - по тем временам - портрет. Разве только чуть-чуть больше было в нем восторженности, но таково уж было основное свойство личности "неистового Виссариона": он не знал "золотой середины" - умел только восхищаться или негодовать.
Портрет принца Датского, нарисованный двадцать два года спустя Тургеневым (в той же его речи, которую я уже цитировал), являет собой полную противоположность восторженному отклику Белинского.

ИЗ РЕЧИ И. С ТУРГЕНЕВА "ГАМЛЕТ И ДОН КИХОТ",
ПРОИЗНЕСЕННОЙ 10 ЯНВАРЯ 1860 ГОДА


Что же представляет собою Гамлет?
Анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверье. Он весь живет для самого себя, он эгоист... Он скептик - и вечно возится и носится с самим собою; он постоянно занят не своей обязанностью, а своим положением. Сомневаясь во всем, Гамлет, разумеется, не щадит и самого себя; ум его слишком развит, чтобы удовлетвориться тем, что он в себе находит: он сознает свою слабость, но всякое самосознание есть сила; отсюда проистекает его ирония, противоположность энтузиазму Дон-Кихота. Гамлет с наслаждением, преувеличенно бранит себя, постоянно наблюдая за собою, вечно глядя внутрь себя, он знает до тонкости все свои недостатки, презирает их, презирает самого себя - и в то же время, можно сказать, живет, питается этим презрением. Он не верит в себя - и тщеславен; он не знает, чего хочет и зачем живет, - и привязан к жизни... Думая иметь дело с вредными великанами, Дон-Кихот нападает на полезные ветряные мельницы... С Гамлетом ничего подобного случиться не может, ему ли, с его проницательным, тонким, скептическим умом, ему ли впасть в такую грубую ошибку! Нет, он не будет сражаться с ветряными мельницами, он не верит в великанов... но он бы и не напал на них, если бы они точно существовали. Гамлет не стал бы утверждать, как Дон-Кихот, показывая всем и каждому цирюльничий таз, что это есть настоящий волшебный шлем Мамбрина; но мы полагаем, что если бы сама истина предстала воплощенною перед его глазами, Гамлет не решился бы поручиться, что это точно она, истина... Ведь кто знает, может быть, и истины тоже нет, так же как великанов?
Дон-Кихот любит Дульцинею, несуществующую женщину, и готов умереть за нее...
А Гамлет, неужели он любит? Неужели сам иронический его творец, глубочайший знаток человеческого сердца, решился дать эгоисту, скептику, проникнутому все разлагающим ядом анализа, любящее, преданное сердце? Шекспир не впал в это противоречие, и внимательному читателю не стоит большого труда, чтобы убедиться в том, что Гамлет... не любит, но только притворяется, и то небрежно, что любит... Чувства его к Офелии, существу невинному и ясному до святости, либо циничны, либо фразисты (обратите ваше внимание на сцену между ним и Лаертом, когда он впрыгивает в могилу Офелии и говорит языком, достойным Брамарбаса или капитана Пистоля: "Сорок тысяч братьев не могут со мной поспорить! Пусть на нас навалят миллион холмов!" и т. д.). Все его отношения к Офелии опять-таки для него не что иное, как занятие самим собою, и в восклицании его. "0 нимфа! Помяни меня в своих святых молитвах", мы видим одно лишь глубокое сознание собственного болезненного бессилия - бессилия полюбить...



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:52 | Сообщение # 28
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
Этот образ, нарисованный Тургеневым, противоположен портрету Гамлета, нарисованному Белинским, буквально во всем. Не только в самой сути своей, но даже и в частностях. Всюду, где Белинский восклицает свое восторженное "Да!", Тургенев отвечает ему брезгливым и брюзгливым, безоговорочно отрицающим все мнимые гамлетовские достоинства, яростным "Нет!".
Это бы еще как-то можно было понять, если бы Белинский и Тургенев обращались к разным ситуациям, разным эпизодам, разным сценам шекспировской трагедии. На протяжении ее пяти актов Гамлет ведет себя по-разному, и было бы понятно, если бы Белинский для своего восторженного отношения к Гамлету находил опору в одних его поступках, монологах и репликах, а Тургенев, стремясь обосновать свою антипатию к принцу, обращался к другим, противоположным его поступкам, репликам и монологам. Но в том-то вся и штука, что Белинский и Тургенев находят опору для своего - полярно противоположного! - отношения к Гамлету в одних и тех же его поступках, в одних и тех же коллизиях и сценах. Вот, например, патетический ответ Гамлета брату несчастной Офелии - Лаэрту: "Но я любил ее, как сорок тысяч братьев любить не могут!" Белинский в этом восклицании услышал искренний вопль страдающей великой души. Тургеневу же в этом восклицании слышится совсем другое: высокопарная риторика, обнажающая всю душевную немочь Гамлета, все его бессилие, всю его неспособность к живому, искреннему чувству...
Первое объяснение, которое приходит тут в голову, сводится к самому простому соображению: сколько людей, столько и мнений. Литература - это ведь не математика, где дважды два всегда четыре.
И в самом деле: к художественной литературе это суждение - "сколько людей, столько мнений" - применимо, пожалуй, гораздо в большей степени, чем к любому другому предмету. Ведь читая книгу - допустим, "Капитанскую дочку" или "Войну и мир", - каждый читатель как бы прокручивает перед своим мысленным взором свой фильм. И художественный образ рождается у каждого - свой.
В пьесе Метерлинка "Синяя птица" ее герои - Тильтиль и Митиль - попадают в Страну Воспоминаний. И там они встречаются со своими - давно умершими - бабушкой и дедушкой. Те находятся словно бы в состоянии анабиоза: говоря попросту, у них отсутствуют все видимые признаки жизни. Но как только появляются Тильтиль и Митиль, оказывается, что они - живы. К ним возвращается сознание, ясность ума и памяти, они начинают вспоминать, разговаривать, расспрашивать внуков обо всем, что их интересует, то есть - жить.
Вот то же самое происходит и с героями книг.
Представьте себе библиотеку. Любую библиотеку, в которой вам приходилось бывать. Полки, полки, полки, уставленные книгами. Каждая из них - просто пачка бумаги, сброшюрованной и заключенной в переплет. Откроешь ее: мертвые черные значки - буквы, буквы составляют слова, слова - предложения. Но стоит только кому-нибудь из нас взять книгу в руки и раскрыть ее, как все мгновенно меняется. Герои книги словно пробуждаются от сна, расправляют затекшие мускулы и начинают действовать, говорить, спорить - жить. Они входят с нами в какие-то отношения. А некоторые из них даже становятся бесконечно близкими нам людьми, без которых мы уже не можем представить себе своей жизни.
В основе этого чуда - воображение. Не только воображение писателя, создавшего тот или иной художественный образ, но и воображение читателя тоже. И вот поэтому-то у каждого читателя - свой Онегин и своя Татьяна. Своя Наташа Ростова и свой Пьер Безухов. Свой Гамлет и свой Дон-Кихот.
Такова первая, самая простая разгадка того удивительного явления, с которым мы столкнулись, вглядываясь в такие разные, такие несхожие портреты Дон-Кихота и Гамлета, нарисованные Белинским и Тургеневым.
Но одного только этого объяснения тут явно недостаточно.
Ведь Татьяна и Онегин, Наташа и Пьер, созданные твоим воображением, при всем их отличии от той Татьяны и того Онегина, той Наташи и того Пьера, которых вообразил, представил себе я, - это, наверное, все-таки образы если и не тождественные, то, во всяком случае, в самой основе своей - схожие. Гамлет же и Дон-Кихот Тургенева не просто не похожи на Гамлета и Дон-Кихота Белинского. Эти два Гамлета и два Дон-Кихота, как мы уже выяснили, друг другу противоположны.
Вернее, противоположно отношение двух выдающихся русских литераторов к этим двум вечным спутникам человечества. У Белинского - насмешливо-пренебрежительное к Дон-Кихоту и благоговейно-восторженное к Гамлету, у Тургенева, напротив, - восхищение Дон-Кихотом и нескрываемое презрение к Гамлету.
Такое резкое, контрастное соотношение симпатий и антипатий к Дон-Кихоту и Гамлету повторяется из века в век. При этом, в отличие от Белинского и Тургенева, суждения которых разделены двумя десятилетиями, столь же противоречивые, взаимоисключающие взгляды нередко высказывались разными людьми в одно и то же время.

ИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ
ПЬЕРА ЖАНА БЕРАНЖЕ "БЕЗУМЦЫ"


Оловянных солдатиков строем
По шнурочку равняемся мы.
Чуть из ряда выходят умы:
"Смерть безумцам!" - мы яростно воем;
Поднимаем бессмысленный рев...
Мы преследуем их, убиваем -
А потом мавзолей воздвигаем,
Человечества славу прозрев...
Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не сумеет -
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!..

По безумным блуждая дорогам,
Нам безумец открыл Новый Свет;
И безумец дал Новый Завет,
А ведь этот безумец был Богом!
Если б завтра земли нашей путь
Осветить наше Солнце забыло -
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь!


Этот гимн во славу Дон-Кихотов всех времен и всех народов был сочинен в 1833 году. А примерно в то же время другой поэт, живший, правда, в другой стране - в России, - горестно вздыхал:

ИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА "ДУМА"

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно,
Меж тем под бременем познанья и сомненья
В бездействии состарится оно...
К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны,
И перед властию - презренные рабы...
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.

ИЗ СТИХТВОРЕНИЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА
"И СКУЧНО И ГРУСТНО.


Любить?.. но кого же?.. на время - не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? - там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и все там ничтожно...

Что страсти? - ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг -
Такая пустая и глупая шутка...

М. Ю. ЛЕРМОНТОВ. "БЛАГОДАРНОСТЬ

За все, за все тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.


Все эти стихи без большой натяжки можно представить как лирическую исповедь Гамлета.
Я нарочно привел строки не из одного, а из нескольких лермонтовских стихотворений, чтобы у вас не возникла мысль, будто в них выразилось минутное настроение, связанное с какими-то сугубо личными, интимными переживаниями и разочарованиями. Когда читаешь эти (да и многие другие) стихи Лермонтова подряд, одно за другим, не возникает ни малейшего сомнения в том, что в них выразились определенные общественные настроения.
То же можно сказать и о процитированном выше стихотворении Беранже. И о других известных нам гимнах во славу Дон-Кихота. (Вспомните горьковского Данко, горьковского Сокола, горьковского Буревестника. Вспомните мечтателя-хохла из стихотворения Михаила Светлова "Гренада", который "хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать". Ведь это все тоже - Дон Кихоты. И отношение к ним так же менялось на протяжении десятилетий, как на протяжении столетий менялось отношение к их общему предку - Дон-Кихоту Сервантеса.)
В общей форме ответ на эту загадку можно сформулировать так: отношение читателя к тому или иному литературному герою во многом объясняется причинами социальными.
Но чтобы понять, что скрывается за этой сухой и даже скучноватой формулировкой, нам придется провести еще одно - последнее в этой книге - расследование.

РАССЛЕДОВАНИЕ,
в ходе которого
ЖЮЛЬЕН СОРЕЛЬ ЗАЩИЩАЕТ МОЛЧАЛИВА


- Что это у вас? - спросил Тугодум. - Если не секрет, конечно.
- Да нет, - сказал я. - Какие у меня могут быть от тебя секреты? Тем более что повестка эта адресована нам обоим.
Тугодум удивился:
- Какая еще повестка?
- Да вот, только что получил. Прочти!
Тугодум взял из моих рук письмо, адресованное, как я уже сказал, нам обоим, и с недоумением, слегка даже запинаясь, прочел:

ПОВЕСТКА

По получению сего вам предлагается незамедлительно явиться на чрезвычайное заседание Суда Чести Литературных Героев. Слушается дело о клевете. Алексеи Молчалин против Александра Чацкого...

- Ну и нахальство! - сказал он.
- Почему нахальство? - пожал я плечами. - Наоборот, я считаю, что это нам с тобой как раз очень кстати. Помнишь, я предупреждал тебя, что нам наверняка еще представится случай более основательно заняться личностью господина Молчалина. Вот такой случай как раз и представился.
- Да я не против, - возразил Тугодум. - Если хотите, давайте займемся его личностью. Хотя, по правде говоря, я не вижу в этом особого смысла: с этим господином, по-моему, и так все ясно. Ну и наглый же тип! Подать в суд на Чацкого! Да ведь это все равно, что подать в суд на самого Грибоедова!
- Ну, это все-таки не одно и то же, - не согласился я. - Кроме того, насколько я понял, тут не совсем обычный суд, а суд чести. Молчалин вовсе не требует судебной расправы над Чацким. А уж тем более над Грибоедовым. Он не столько нападает, сколько обороняется. Хочет, если можно так выразиться, защитить свое доброе имя.
- Вот именно, "если можно так выразиться", - обрадованно подхватил Тугодум. - Доброе имя! Какое доброе имя может быть у Молчалина!
- Не торопись, друг мой! - сказал я. - Давай все-таки дочитаем повестку до конца:

...Алексей Молчалин против Александра Чацкого. Свидетелем, представляющим сторону истца, согласился выступить герой романа французского писателя Стендаля "Красное и черное" Жюльен Сорель. Председатель Суда Чести - комиссар Чубарьков.

- По-моему, это все-таки какой-то розыгрыш, - сказал Тугодум.
- Почему ты так думаешь?
- Чтобы такой человек, как Жюльен Сорель, согласился выступить на стороне Молчалина?! Вы можете в это поверить? А комиссар Чубарьков... Кто это? Я даже и не помню такого...
- Комиссар Чубарьков, - напомнил ему я, - это герой повести Льва Кассиля "Кондуит и Швамбрания". Человек он не шибко грамотный, но очень славный. А главное, справедливый. На роль председателя суда чести лучшей кандидатуры, я думаю, не найти.
- А-а, помню! - обрадовался Тугодум. - Конечно, помню! Я просто не сообразил... Жюльен Сорель - и вдруг какой-то Чубарьков. Уж очень они разные... Прекрасно помню этого комиссара. Он еще все время говорит такую смешную фразу: "Точка и ша!"... И такой человек, по-вашему, согласится рассматривать гнусную кляузу Молчалина? Да попадись ему Молчалин, он без всякого суда отправил бы его, как говорили в те времена, в расход.
- Я думаю, друг мой, - сказал я, - что ты несправедлив не только к комиссару Чубарькову, но и к Молчалииу.
- Как? - изумился Тугодум. - И вы тоже готовы защищать Молчалина? Ну, знаете... От вас я этого уж никак не ожидал.
- Ты меня не понял, - сказал я. - Защищать Молчалина я не собираюсь. Защищать его собирается, как видно из этой повестки, Жюльен Сорель. А я хочу, чтобы мы с тобой при сем присутствовали, потому что, мне кажется, крайне важно услышать самые разные суждения о личности Алексея Степановича.
- Да разве о таком человеке могут быть разные мнения?
- А почему бы и нет? Ведь даже о Гамлете и о Дон Кихоте высказывались не только разные, но и противоположные суждения. Так почему же это не может случиться и с Молчаливым?
- Сравнили тоже! - возмутился Тугодум - То Гамлет и Дон-Кихот, а это - Молчалин!
- А какая разница?
Тугодум задумался.
- Гамлет и Дон-Кихот, - наконец нашелся он, - это, может быть, самые сложные образы во всей мировой литературе. Немудрено, что о них разные люди думали по-разному. А с Молчалиным все и так ясно, без всякого суда. Каждый, кто читал "Горе от ума", прекрасно знает, что за гусь этот Молчалин. Какой тут еще может быть суд! Тем более суд чести... Это, знаете, много чести, чтобы такого подлеца судить судом чести.
- Каламбур твой недурен, - улыбнулся я. - И все-таки сделай мне одолжение. Давай уж примем участие в этом суде, коль скоро нас с тобой так настойчиво туда приглашают. Чем черт не шутит, может быть, мы все-таки узнаем о Молчалине что-нибудь новое.

Публика в зале судебного заседания была самая пестрая. Судя по отдельным выкрикам с мест, здесь были не только враги Молчалина, но и горячие его защитники.
- Нет, он не подлец! - яростно возражал кому-то визгливый женский голос.
- Не смейте его оскорблять! Он не виноват! - вторил ему чей-то жиденький тенор.
На фоне этого разноголосого гула выделялся спокойный, рассудительный голос бравого солдата Швейка:
- Точь-в-точь такой же случай был однажды в трактире "У чаши". Трактирщик Паливец...
Но тут резко прозвенел председательский колокольчик, и зычный бас комиссара Чубарькова положил конец всем этим препирательствам.
- Тихо, граждане! - громко возгласил комиссар. - Тихо! Призываю к порядку! Вопрос сурьезный. Гражданин Молчалин, конечно, несет на себе разные родимые пятна. И мы это, безусловно, отметим в своем решении. Но не след забывать, что он в доме этого паразита Фамусова находится в услужении, как пролетарий умственного труда. И поэтому нам с вами не грех его поддержать. И точка. И ша!
- Как видишь, - обернулся я к Тугодуму, - комиссар Чубарьков не спешит отправлять Молчалина в расход. Он даже склонен его поддержать.
- Вы же сами сказали, - парировал Тугодум, - что комиссар человек славный, но не очень грамотный. Я думаю, он просто не знает, кто такой Молчалин. Сейчас я ему объясню... Товарищ комиссар! - обратился он к Чубарькову. - А вы читали "Горе от ума"?
- Читать не читал, а в театре эту пьесу видел, - отрубил Чубарьков. - И давай, браток, не будем устраивать тут базар. Все должно быть чинно, благородно, согласно регламенту. Так что садись рядом со мною, коли ты такой активный. И ты, братишка, тоже, - обернулся он ко мне. - Будете заседателями. Кстати, как шибко грамотные, зачитаете заявление гражданина Молчалина.
- Извольте, - согласился я. - Я готов ознакомить всех присутствующих с этим любопытным документом.
Развернув довольно внушительную по размеру кляузу Молчалина, я откашлялся и начал читать:
- "Господа судьи! Я прошу у вас только одного, справедливости! С тех самых пор, как я явился на свет, меня по пятам преследует дурная слава. С легкой руки моего соперника господина Чацкого миллионы людей считают меня подлецом, подхалимом, гнусным лицемером..."
- Считают! - не выдержал Тугодум. - А кто же ты такой, если не лицемер!
- Погоди, друг мой! - остановил я его. - Когда тебе предоставят слово, ты скажешь все, что думаешь о Молчалине. А пока дай мне дочитать его заявление до конца.
И я продолжил чтение этого замечательного документа:
- "Я уже изволил упомянуть, что волею обстоятельств я оказался соперником господина Чацкого в любви. Дочь моего покровителя мадемуазель Софья предпочла ему меня. Для человека столь самолюбивого, каков господин Чацкий, удар сей оказался непереносим. И он дал волю своей желчи и своему злоречию. Позволю себе напомнить, господа судьи, лишь некоторые из тех характеристик и аттестаций, коими он изволил меня наградить:

Я странен, а не странен кто ж?
Тот, кто на всех глупцов похож.
Молчалин, например...

Не мне судить, господа судьи, заслужил ли я прозвание глупца. Однако же смею заметить, что никто, кроме господина Чацкого, меня отродясь глупцом не называл. Между тем аттестация сия была дана мне господином Чацким хотя и в запальчивости, но не единожды. Так, в конце комедии, уже под занавес, он вновь позволил себе повторить ее с той же страстью и с тем же разлитием желчи:

Теперь не худо было б сряду
На дочь и на отца,
И на любовника-глупца
И на весь мир излить всю желчь и всю досаду...

Как вы имели случай убедиться, господин Чацкий изволит серчать на весь мир, но больше всех достается почему-то мне. Почему же?.."
- А то ты сам не знаешь, почему, - снова не выдержав, пробурчал себе под нос Тугодум.
- "Ответ напрашивается сам собой, - продолжил я чтение, на сей раз ограничившись только осуждающим покачиванием головы по адресу невыдержанного Тугодума. - Потому что он ослеплен ревностью! Самолюбие его не может примириться с тем, что ему предпочли другого, как ему представляется, менее достойного. Да он и сам не скрывает, что всеми его чувствами движет одна только ревность. Позволю себе, господа судьи, напомнить вам еще одну оскорбительную для моей чести реплику господина Чацкого:

А Софья? Неужели Молчалин избран ей!
А чем не муж? Ума в нем только мало,
Но чтоб иметь детей,
Кому ума недоставало?
Услужлив, скромненький, в лице румянец есть.
Вот он на цыпочках, и не богат словами:
Какою ворожбой умел к ней в сердце влезть?

В ослеплении ревностью господин Чацкий не видит, не может увидеть моих скромных достоинств. И вот, утешая себя, потакая своему уязвленному самолюбию, он рисует фантастический мой портрет. Вернее, не портрет, а злобную, уродливую карикатуру:

Молчалин! Кто другой так мирно все уладит!
Там моську вовремя погладит.
Там в пору карточку вотрет!..

И далее:

А милый, для кого забыт
И прежний друг, и женский страх и стыд -
За двери прячется, боится быть в ответе.
Ах, как игру судьбы постичь?
Людей с душой гонительница, бич! -
Молчалины блаженствуют на свете!.."

- А разве это не так? - снова не удержался Тугодум.
- Ты можешь держать себя в руках? - прикрикнул на него я. - Дай уж мне дочитать жалобу Молчалина до конца. Тем более что осталось совсем немного.
Перелистнув страницу, я продолжил чтение молчалинского письма:
- "Люди с душой, изволите ли видеть, всюду гонимы, а блаженствуют на свете Молчалины. Мне, следственно, господин Чацкий отказывает даже в наличии у меня души... Да, я не похож на господина Чацкого, у которого что на уме, то и на языке. Я не привык выворачиваться наизнанку перед каждым встречным и поперечным. Но так ли уж велик этот грех? Для господина Чацкого непереносима мысль, что не подобные ему болтуны, а мы, Молчалины, люди скромные, умеренные, рассудительные, блаженствуем на свете. Будучи не в силах сокрушить счастливого соперника в благородной и честной борьбе, он прибегает к гнусной и злобной клевете. Господа судьи! Припадаю к вашим стопам и покорнейше прошу снять с меня наконец преследующее меня всю жизнь клеймо труса, глупца, лицемера и подхалима. Имею честь пребывать вашим преданнейшим и покорнейшим слугой - Алексей Молчалин".
- Ну вот! - обрадовался, что он может наконец высказаться в полный голос Тугодум. - Теперь вы все видите, что это за тип! Вы ведь не поверили этой лисе? - обратился он к Чубарькову.
- Не бойсь, браток! - ответил Чубарьков. - Разберемся. И не в таких делах разбирались. Ежели у тебя есть сомнения, давай, высказывай. А еще лучше - задавай вопросы. А он, заявитель то есть, пущай на них отвечает. Согласно регламенту. Так оно будет культурнее и политичнее... Сам Молчалин-то где? Явился аль нет?
Молчалин, сидевший до этого вопроса скромно среди публики, поднялся на возвышение, подошел к судейскому столу, учтиво поклонился и, прижав руку к сердцу, почтительно обратился к судьям.

Молчалин
Я здесь, почтеннейшие господа!
Не прихоть, а великое несчастье
Заставило меня прийти сюда
И целиком отдаться вашей власти.
Пред вами жертва подлой клеветы.
Тому уж лет, наверно, полтораста...
Поверьте, помыслы мои чисты,
Душа безгрешна...

- Хватит, парень! Баста! -

Этой неожиданно репликой прервал Молчалина Чубарьков. Неожиданно для самого себя попав в рифму, что вроде как обязывало его и дальше говорить стихами, он слегка смутился, но быстро оправился и продолжал уже в прозе:
- Нечего разводить турусы на колесах! Какая там у тебя душа, грешная или безгрешная, это мы сейчас увидим. Наше дело спрашивать, а твое отвечать. Без всяких фокусов. Со всей, понимаешь, откровенностью. И точка. И ша... Давай, братишка Тугодум, задавай ему свой вопрос!
- Вы говорите, - изо всех сил стараясь быть вежливым, начал Тугодум, - что Чацкий вас оклеветал. В доказательство вы привели его слова: "Молчалин! Кто другой так мирно все уладит! Там моську вовремя погладит. Тут в пору карточку вотрет". Но разве это неправда? Разве вы не угодничаете перед богатыми и знатными? Не юлите перед ними?
Эта маленькая обвинительная речь Тугодума Молчалина ничуть не смутила. Вежливо выслушав его, он спокойно и даже не без некоторой самоиронии изложил свои жизненные принципы.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:56 | Сообщение # 29
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
Молчалин
Мсье Чацкий говорит, что я подлец.
Меж тем, мне просто завещал отец
Во-первых, угождать всем людям без изъятья -
Хозяину, где доведется жить,
Начальнику, с кем буду я служить,
Слуге его, который чистит платья,
Швейцару, дворнику для избежанья зла,
Собаке дворника, чтоб ласкова была.

Этот монолог вызвал в зале суда бурю. Раздались возмущенные голоса:
- Боже! Какой цинизм!
- Позор! Но были и другие возгласы, совсем в ином роде:
- Как остроумно!
- А говорят, что он дурак!
Все эти голоса и на сей раз заглушил флегматичный голос бравого солдата Швейка.
- Во всяком случае, сразу видно, что этот малый далеко не глуп, - рассудительно заметил он. - А то, что его считают глупцом, ровным счетом ничего не значит. Вот я, на пример, официальный идиот. Специальная медицинская комиссия признала меня идиотом и даже освободила от военной службы. А между тем я никак не глупее полковника Шредера или подпоручика Дуба.
- При чем тут вы, Швейк? - возмутился Тугодум. - Все знают, что никакой вы не идиот. Вы просто притворяетесь.
Молчалин, усмехнувшись, обернулся к Тугодуму.

Молчалин
А я, по-вашему? Ах, сударь, по одежке
Приходится протягивать нам ножки.
Не так уж сладко - без конца
С утра до вечера изображать глупца!

- Может, вы скажете, - кинулся на него Тугодум, что угодничать, пресмыкаться перед всеми вам тоже не нравится? Но кто же заставляет вас это делать?
- Осмелюсь доложить, - снова вмешался Швейк, - заставляют обстоятельства. Возьмите хоть меня. Поминутно приходится угождать каждому, кто выше чином. То пьяному фельдкурату шинель под голову положишь. То с боем добудешь обед из офицерской кухни для пана поручика. Однажды мне даже случилось украсть курицу: уж больно хотелось порадовать господина обер-лейтенанта свежим куриным бульоном. А в другой раз я украл для него собаку. Дело чуть было не кончилось военно-полевым судом...
- Не понимаю, что вы хотите сказать, Швейк! - возмутился Тугодум. - Неужели вы тоже защищаете Молчалина?
Швейк вытянулся и взял под козырек.
- Никак нет! - отрапортовал он. - Я только хочу сказать, что обстоятельства выше нас. Если бы мне, скажем, посчастливилось родиться членом императорской фамилии, все угождали бы мне, даже если бы я совсем выжил из ума, как наш обожаемый монарх Франц-Иосиф. Но Богу было угодно сделать меня простым солдатом. А солдат - человек подневольный.
Молчалин тут же воспользовался этим аргументом.

Молчалин
Родившись князем, или хоть бароном,
Я 6 тоже выступал Наполеоном,
И гордо голову свою носил,
И милостей у сильных не просил.
А так - перед любым, кто выше чином,
Приходится сгибаться мне кольцом.
Однако это вовсе не причина,
Чтобы честить меня повсюду подлецом!

- Чацкий назвал вас подлецом не только потому, что вы подхалим, - не сдавался Тугодум. - Вспомните Софью. Вот она, главная ваша подлость!.. Товарищ комиссар! - обратился он к Чубарькову. - Вы, может, думаете, что он на самом деле был в нее влюблен? Как бы не так! Да не будь она дочерью его начальника, он даже и не поглядел бы в ее сторону!
- Гражданин Молчалин! - строго обратился к Молчалину Чубарьков. - Это верно? Отвечай суду чисто и, как говорится, сердечно.
Алексей Степанович и тут не стал отпираться.

Молчалин
Не стану врать: таким, как я, от века
Была нужна высокая опека
И вот любовника я принимаю вид
В угодность дочери такого человека,
Который кормит и поит,
А иногда и чином наградит.

- Ну что? - торжествовал Тугодум. - Убедились?.. Все слышали? Сам признался в своей подлости!
Но Молчалина ничуть не смутил этот новый выпал. Уверенно и спокойно продолжал он развивать свою жизненную программу.

Молчалин
А что худого в том, чтобы, к примеру,
Чрез сердце женщины добыть себе карьеру,
Когда судьбой посажен ты на мель?
Не так ли поступал Жюльен Сорель?

- При чем тут Жюльен Сорель? - возмутился Тугодум. - Жюльен Сорель человек гордый, самолюбивый. Может быть, даже безрассудный. Он не мелкий подхалим вроде вот этого. И уж во всяком случае, не трус!
- А это мы сейчас увидим, - сказал комиссар.
Звякнув председательским колокольчиком, он громогласно объявил:
- По просьбе истца вызывается свидетель... Как, говоришь, его звать, этого твоего дружка? - обернулся он к Молчалину.
- Жюльен Сорель, - пояснил я, - главный герой романа французского писателя Стендаля "Красное и черное". Вы, впрочем, ошибаетесь, комиссар, называя его другом господина Молчалина...
Алексей Степанович тотчас же поддержал меня.

Молчалин
Вы правы. Мы с ним вовсе не друзья.
Но защитит меня он от навета.
Monsieur Сорель! От вашего ответа
Зависит репутация моя!
Любили вы мадмуазель Ла Моль?
Или, как я, свою играли роль?

- Да, я играл роль и не скрываю этого, - громко объявил Жюльен Сорель, поднимаясь из публики на просцениум и смело обратившись к судьям. - Играл, и при этом весьма искусно. Я действовал расчетливо и точно. Не давал воли своим чувствам. Когда сердце мое начинало биться чуть сильнее, я чудовищным напряжением воли заставлял себя быть холодным как лед.
- Это зачем же? - удивился простодушный комиссар.
- Чтобы пробудить и удержать ее любовь, - отвечал Жюльен. - Ведь только холодностью можно было сохранить любовь такого гордого и капризного создания, как Матильда.
- А-а, значит, вы ее все-таки любили? - обрадовался Тугодум. - Только притворялись холодным, а на самом деле любили? Не то что этот! - Он презрительно показал на Молчалина.
- Мысль, что я могу стать зятем маркиза де Ла Моль, - печально усмехнулся Жюльен, - заставляла мое сердце трепетать гораздо сильнее, чем это могла сделать самая глубокая и самая искренняя любовь к его дочери.
- И неужели вы при этом совсем не думали о ней? - спросил я. - О ее чувствах?
- Я играл на ее чувствах, как виртуоз пианист играет на фортепьяно, - ответил он.
- Но ведь вы разбили ей сердце! - выкрикнул из зала негодующий женский голос.
- Всяк за себя в этой пустыне эгоизма, называемой жизнью, - холодно пожал плечами Жюльен.
- И вам не совестно? - выкрикнул тот же голос.
- В самом деле, - сказал я. - Ума и таланта вам не занимать. Энергии тоже. Неужели у вас не было другого способа удовлетворить свое честолюбие?
- Укажите мне, где он, этот другой способ? - вспыхнул Жюльен. - Вы правы: я не глуп и довольно энергичен. Скажу больше: я сделан из того материала, что и титаны великой революции. Родись я тремя десятилетиями раньше, я стал бы генералом Конвента, маршалом Наполеона... Но в наш подлый век для таких, как я...
- Что вы имеете в виду, говоря о таких, как вы? - спросил я.
- Вы ведь знаете, - отвечал Жюльен, - я плебей, сын плотника. Так вот, в наши гнусные времена, когда на троне опять Бурбоны, для таких, как я, остались только два пути: угодничество, расчетливое благочестие или...
- Или? - подбодрил его я.
- Любовь. Пусть даже притворная.
Молчалин, почувствовав, что дела его пошли на лад, решил еще более упрочить свои позиции.

Молчалин
Он ранее родиться был бы рад.
Он стал бы маршалом иль генералом.
А я, родись хоть тридцать лет назад,
Остался бы таким же бедным малым.
Хоть мне иная ноша по плечу.
А я ведь тоже многого хочу!
В моей душе кипят такие ж страсти,
И гордые мечты, и жажда счастья...
Избравши для себя благую цель,
Как мой собрат французский мсье Сорель,
Я, чтобы достичь вернее этой цели,
Избрал себе и путь месье Сореля.
Зачем же удостоен он венца,
А я - позорной клички подлеца?

Этот монолог произвел сильное впечатление на комиссара Чубарькова.
- А что, братцы? - растерянно сказал он - Молчалин то ведь, пожалуй, прав... Живи он в другую эпоху, может, и впрямь развернулся бы, показал себя. А тут, видишь, среда заела...
- А почему же Чацкого не заела среда? - возразил ему Тугодум. - Он ведь жил в ту же эпоху!
И тут Молчалин обратился к суду:

- Коль речь зашла о Чацком, господа,
Я вас прошу позвать его сюда.

Не успел он договорить, как Чацкий уже стоял перед судейским столом. Презрительно смерив взглядом Молчалина, он обратился к судьям:

- Я ждать себя, ей-Богу, не заставлю.
Чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног.
Задайте лишь вопрос, и, видит Бог,
Все объясненья тотчас вам представлю.

- Нам хотелось бы знать, что вы думаете о Молчалине? - спросил я.

Чацкий
Ничтожный господин. Из самых пустяковых.

Тугодум
А нам его тут ставят в образец.
Читали жалобу?

Чацкий
Я глупостей не чтец,
А пуще образцовых.

Молчалин
Ну и гордыня! Слышали ответ?
Отнесся как-то я к нему с советом.
Что ж он? Отмел с порога мой совет
Да посмеялся надо мной при этом.

Чацкий
Меня советом вы хотели подарить?

Молчалин
Да-с! и могу совет свой повторить.
Я говорю о той почтенной даме...
Нет нужды называть, вы знаете и сами...
Татьяна Юрьевна!!! Известная, - притом
Чиновные и должностные
Все ей друзья и все родные
К ней непременно надо б съездить вам...

Чацкий
На что же?

Молчалин
Ведь частенько там
Мы покровительство находим, где не метим!

Чацкий
Я езжу к женщинам, но только не за этим
Мне покровительства не надобно.

Молчалин
К тому ж Вам папенька оставил триста душ?

Чацкий
Четыреста.

Молчалин
С такими-то отцами
И мы б могли сводить концы с концами.
А без имения, скажите, как прожить?
Один лишь выход есть: приходится служить.

Чацкий
Служить бы рад, прислуживаться тошно!

Молчалин
Имея триста душ, разборчивым быть можно.

- Я думаю, господа, пора уже прекратить эту перепалку, - сказал я.
- Верно! - поддержал меня комиссар. - Кончайте, братцы, этот базар! Суду все ясно. Точка и ша!
- Давно бы так! - обрадовался Тугодум.
Но следующая реплика комиссара повергла его в изумление,
- Как я говорил, так и вышло, - подвел итог Чубарьков. - Чацкий-то кто? Помещик! Четыреста душ крестьян имеет. Сам признался. А Молчалин - пролетарий. Хоть и умственного труда, а все ж таки пролетарий. Подневольная жизнь - не сахар. То и дело приходится кланяться. И тут мы, как защитники всех униженных и оскорбленных, должны взять его сторону.
- Вы слышите? - обернулся ко мне потрясенный Тугодум.
Я кивнул.
- Тогда чего же вы молчите? Почему не возражаете? Не может быть, чтобы вы были с ним согласны!
- Комиссар, конечно, высказался слишком прямолинейно, - признал я. - Но...
- Что "но"? Какое тут может быть "но"! - кипятился Тугодум.
- Но какая-то доля истины в том, что он сказал, все-таки есть, - продолжал я. - Он тут упомянул об униженных и оскорбленных. Минуту внимания, господа! - обратился я ко всем собравшимся. - Позвольте, я прочту вам, что писал о Молчалине автор романа "Униженные и оскорбленные" Федор Михайлович Достоевский...
Вынув из портфеля томик Достоевского, я раскрыл его на заранее заложенной странице и прочел:
- "Молчалин - это не подлец. Молчалин - это ведь святой. Тип трогательный".
- Хорош святой! - раздалось из зала.
- Да, да! Он святой! Святой! - истерически взвизгнул чей-то женский голос.
- Святой? - изумленно повторил Тугодум. - Ну, вы даете!.. То есть не вы, конечно, а Достоевский. Ну, а вы, вот вы лично, - обратился он ко мне, - с этой мыслью Достоевского согласны?
- Решительно не согласен, - улыбнулся я. - Но, разбираясь в таком сложном социальном явлении, желая понять его до конца, мы не вправе обойти и это парадоксальное суждение Достоевского. Молчалин, конечно, далеко не святой...
Молчалин при этих словах съежился и словно бы стал меньше ростом.
- Но до некоторой степени он все-таки жертва обстоятельств.
Молчалин снова приосанился.
- Та историческая реальность, в которой он вынужден жить и действовать, - продолжал я размышлять вслух, - не оставила ему никаких других путей, никаких других возможностей для реализации его, так сказать, общественной активности. Этим он и в самом деле напоминает Жюльена Сореля...
- И по-вашему, между ними нет никакой разницы? - прервал меня Тугодум.
- Разница огромная! - возразил я. - Жюльен Сорель - характер героический, который не состоялся, не мог состояться в пору безвременья. Это фигура трагическая... Хотя... - Я задумался. - Хотя в известном смысле ведь и Молчалин тоже фигура трагическая...
- Молчалин?! - поразился Тугодум.
- А вот, послушай, я прочту еще одно в высшей степени примечательное высказывание Достоевского.
Полистав книгу и найдя нужное место, я прочел:
- "Недавно как-то мне случилось говорить с одним из наших писателей (большим художником) о комизме жизни, о трудности определить явление, назвать его настоящим словом. Я заметил ему перед этим, что я, чуть не сорок лет знающий "Горе от ума", только в этом году понял как следует один из самых ярких типов этой комедии, Молчалина, и понял именно, когда он же, то есть этот самый писатель, с которым я говорил, разъяснил мне Молчалина, вдруг выведя его в одном из своих сатирических очерков".
- А с кем это он говорил? - спросил Тугодум. - С каким писателем?
- С Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным. У Щедрина есть такая книга: "В среде умеренности и аккуратности". Первая часть этой книги называется "Господа Молчалины".
- И там тоже выведен Молчалин?
- Не просто выведен. Щедрин в этом своем сочинении продолжил судьбу Молчалина, доведя его жизнь до старости. И вот, послушай, в каких выражениях он размышляет о судьбе Молчалина, о трагическом финале его судьбы.



Всегда рядом.
 
LitaДата: Вторник, 24.12.2013, 16:58 | Сообщение # 30
Друг
Группа: Администраторы
Сообщений: 8885
Награды: 168
Репутация: 161
Статус: Offline
ИЗ КНИГИ М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
"В СРЕДЕ УМЕРЕННОСТИ И АККУРАТНОСТИ"


Я не раз задумывался над финалом, которым должно разрешиться молчалинское существование, и, признаюсь, невольно бледнел при мысли об ожидающих его жгучих болях... Больно везде: мозг горит, сердце колотится в груди... Надо куда-то бежать, о чем-то взывать, надо шаг за шагом перебрать всю прежнюю жизнь, надо каяться, отрицать самого себя, просить, умолять... Вот "больное место" беззащитного, беспомощного молчалинства.

- Это Молчалин-то беззащитный?! Молчалин беспомощный?! - возмущенно воскликнул Тугодум. - Ну, знаете! Уж от кого другого, но от Щедрина я этого никак не ожидал!
- Ты отнесся бы к этой мысли Щедрина иначе, - сказал я, - если бы читал его книгу. Ты знаешь, самое поразительное в ней то, что Щедрин не только не смягчил, но даже усилил всю остроту сатирического разоблачения Молчалина и "молчалинства". И в то же время он сумел увидеть в этом явлении и его трагическую сторону.
- А разве так может быть, чтобы сатирический образ был трагическим? - удивился Тугодум.
- Конечно! Я уверен, что ты и сам, без моей помощи, выстроишь целую галерею художественных образов, в которых сатира и трагедия слились воедино.

САТИРА ИЛИ ТРАГЕДИЯ?


Как мы только что выяснили, фигурой трагической можно назвать и Молчалина. Тень трагедии лежит даже и на гоголевском Плюшкине.
Дон-Кихот (мы об этом уже говорили) задумывался как пародия, как сатира на рыцарские романы... А чеховский Беликов! Разве это не сатира? Да еще какая злая сатира... И в то же время он фигура, безусловно, трагическая. Вы только представьте себе весь ужас этого существования в тесном футляре готовых формул и циркуляров...
Но пожалуй, яснее, отчетливее, чем на любом другом примере, можно разглядеть это диалектическое единство сатиры и трагедии на примере гончаровского Обломова. И тут, я думаю, есть смысл вернуться к статье "Комсомольской правды", на которую я ссылался в начале этой главы.
Автор ее (надеюсь, вы об этом не забыли) сокрушался и негодовал по поводу того, что на великом историческом распутье русская интеллигенция, к стыду и несчастью своему, вслед за Писаревым, Чернышевским и Добролюбовым, в качестве положительного идеала, примера для подражания выбрала Базарова. А надо было ей, как он считает, выбрать - Обломова.
Роман "Обломов", на его взгляд, замечателен прежде всего тем, что в нем автор "ставит вопрос главный - для чего мы живем? В чем смысл жизни?" И ответ Гончарова на этот вопрос вопросов, уверяет он нас, целиком и полностью совпадает с ответом Обломова. А Илья Ильич отвечал на него так:

ИЗ РОМАНА И. А. ГОНЧАРОВА "ОБЛОМОВ"

- ...Надев просторный сюртук, или куртку какую-нибудь, обняв жену за талью, углубиться с ней в бесконечную, темную аллею; идти тихо, задумчиво, молча, или думать вслух, мечтать, считать минуты счастья, как биение пульса; слушать, как сердце бьется и замирает; искать в природе сочувствия... и незаметно выйти к речке, к полю... Река чуть плещет; колосья волнуются от ветерка, жара... сесть в лодку, жена правит, едва поднимает весло...
- Да ты поэт, Илья! - перебил Штольц.
- Да, поэт в жизни, потому что жизнь есть поэзия. Вольно людям искажать ее! Потом можно зайти в оранжерею, - продолжал Обломов, сам упиваясь идеалом нарисованного счастья.
Он извлекал из воображения готовые, давно уже нарисованные им картины, и оттого говорил с воодушевлением, не останавливаясь.
- Посмотреть персики, виноград, - говорил он, - сказать, что подать к столу, потом воротиться, слегка позавтракать и ждать гостей. А на кухне в это время так и кипит; повар в белом, как снег, фартуке и колпаке, суетится; поставит одну кастрюлю, снимет другую, там помешает, тут начнет валять тесто, там выплеснет воду... До обеда приятно заглянуть в кухню, открыть кастрюлю, понюхать, посмотреть, как свертывают пирожки, сбивают сливки... Потом, как свалит жара, отправили бы телегу с самоваром, с десертом в березовую рощу, а не то как в поле, на скошенную траву, разостлали бы между стогами ковры, и так блаженствовали бы вплоть до окрошки и бифштекса... Темно; туман, как опрокинутое море, висит над рожью; лошади вздрагивают плечами и бьют копытами: пора домой. В доме уже засветились огни; на кухне стучат в пятеро ножей: сковорода грибов, котлеты, ягоды...

Оказывается, он и в самом деле поэт - Илья Ильич Обломов. Нарисованная им картина и впрямь исполнена истинной поэзии. Но именно вот тут и произносится впервые в романе это ядовитое (по выражению самого Обломова), на много лет вперед определившее наше отношение к этой поэтической мечте Обломова слово.

ИЗ РОМАНА И. А. ГОНЧАРОВА "ОБЛОМОВ"

- Что ж, тебе не хотелось бы так пожить? - спросил Обломов. - А? Это не жизнь?
- И весь век так? - спросил Штольц.
- До седых волос, до гробовой доски. Это жизнь!
- Нет, это не жизнь!..
- Что ж это, по-твоему?
- Это... (Штольц задумался и искал, как назвать эту жизнь). Какая-то... обломовщина, - сказал он наконец.


Именно вот отсюда, от этой сцены романа и этой реплики Штольца ведет свое начало знаменитая статья Добролюбова. Об идиллической картине, нарисованной Обломовым, Добролюбов высказался примерно в том же духе, что и Штольц. Но, в отличие от Штольца, он не нашел в ней решительно ничего поэтического.

ИЗ СТАТЬИ Н. А. ДОБРОЛЮБОВА
"ЧТО ТАКОЕ ОБЛОМОВЩИНА"


Идеал счастья нарисованный им, заключается не в чем другом, как в сытой жизни, в идиллических прогулках с кроткою, но дебелою женою в созерцании того, как крестьяне работают.

Мы все действительно привыкли (тут автор "Комсомольской правды" прав) глядеть на эту обломовскую мечту глазами Добролюбова. Но, положа руку на сердце, нельзя не признать, что в жизненном идеале Обломова есть и своя поэзия, а значит - это ведь вещи связанные! - и своя правда.
Правду эту исповедовал и упрямо отстаивал уже упоминавшийся мною на этих страницах русский писатель и философ Василий Васильевич Розанов.

ИЗ КНИГИ В. В. РОЗАНОВА "УЕДИНЕННОЕ.

Народы, хотите ли, я вам скажу громовую истину, какой вам не говорил ни один из пророков...
- Ну? Ну?.. Х-х...
- Это - что частая жизнь выше всего.
- Хе-хе-хе!.. Ха-ха-ха!.. Ха, ха!..
- Да, да! Никто этого не говорил; я - первый... Просто сидеть дома и хотя бы ковырять в носу и смотреть на закат солнца.
- Ха, ха, ха...
- Ей-ей: это общее религии... Все религии пройдут, а это останется: просто - сидеть на стуле и смотреть вдаль.


Да, жизненный идеал Обломова, может быть, не так плох, - во всяком случае, он не так прост, как мы привыкли об этом думать. Но несчастье Обломова, крушение его жизни ведь вовсе не в том, что идеал его жалок и убог, а в том, что для осуществления этого своего - вроде не такого уж и недостижимого - идеала он тоже оказался не пригоден.
Обломов у Гончарова - фигура трагическая. Но трагедия его совсем не в том, что он предал какие-то там социальные идеалы, отказался от общественного служения, погряз в болоте эгоизма и обывательщины, как это утверждал Добролюбов и все его последователи. Трагическая вина Обломова в том, что он предал себя, зарыл в землю таланты, данные ему Богом, впал в ничтожество.
Нет, для роли идеального героя Обломов явно не годится. Даже Розанов, я думаю, не предложил бы его своему читателю в качестве примера для подражания.
Издеваясь над ненавистным ему Чернышевским и другими писателями и политическими деятелями, пытавшимися ответить на роковой русский вопрос "Что делать?", он однажды сказал:

ИЗ КНИГИ В. В. РОЗАНОВА "ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ.

"Что делать?" - спросил нетерпеливый петербургский юноша. "Как что делать: если лето - чистить ягоды и варить варенье, если зима - пить с этим вареньем чай".

Автор "Комсомольской правды" сочувственно приводит в своей статье этот насмешливый совет. Совет и в самом деле хорош. Он, может быть, даже и более разумен, чем все другие известные нам рекомендации на этот счет (спать на гвоздях или, крепко взявшись за руки, шагать над каким-то обрывом). Но чтобы чистить ягоды, надо эти ягоды сперва собрать. Ну, положим, для Обломова их соберет Агафья Матвеевна Пшеницына. Но чтобы варенье сварить, нужен еще и сахар. А чтобы этот самый сахар появился в изобилии, нужны сахарозаводчики. Или хотя бы сметливые купцы, которые станут этот сахар покупать не на Кубе в обмен на какие-то сомнительные политические выгоды, а за более или менее сходную цену, чтобы и самим не остаться внакладе и страну не разорить дочиста. При самых искренних наших симпатиях к Илье Ильичу Обломову нам придется признать, что с такой задачей он никак не справится. И как бы ни был несимпатичен нам деляга Штольц, без него тут не обойтись.
Вернемся, однако, к статье "Комсомольской правды", которой я не случайно уделил так много внимания. Статья эта замечательна тем, что на ее примере особенно ясно видно, как под влиянием тех или иных исторических или политических перемен изменяются общественные идеалы и соответственно - меняется отношение общества к вечным образам мировой литературы, понимание этих образов, интерпретация их.
Ну, а кроме того, на примере этой статьи (я, кстати, мог выбрать и другую, но выбрал именно ее, как наиболее характерную) особенно ясно видно, насколько до сих пор живы художественные образы, созданные классиками. Взять хоть того же Базарова. Или Обломова. Почти полтораста лет прошло со времени их создания, а они и сейчас, как подлинные современники наши, участвуют в самых насущных, самых актуальных, жизненно важных для нас спорах о сегодняшних путях и судьбах нашего отечества.



Всегда рядом.
 
Форум » Чердачок » Жемчужины » Бенедикт Сарнов. Занимательное литературоведение (или Новые похождения знакомых героев)
Страница 2 из 2«12
Поиск:


Copyright Lita Inc. © 2017
Бесплатный хостинг uCoz